Если я верно разгадал в Андрее законченного экстремала, то продолжение "небесной баталии", начавшейся еще засветло, должно было особенно ему понравиться. Разыгравшись с наступлением темноты, возможно, почувствовав себя более раскованно (поскольку темнота, как известно, друг молодежи), неизвестные боги решили гульнуть на всю катушку. В итоге, с наступлением темноты иллюминация и звуковые эффекты достигли своего апогея, и тогда сверху оригинальным водным фейерверком хлынул небывалый ливень. Или где-то что-то прорвало, или некая небесная полиция принялась поливать вошедших в раж бойцов из брандспойтов... Ощущение было таким, что где-то наверху, в небе, неожиданно отвалилось дно огромного бассейна, который располагался точь-в-точь над нашей головой. Первой моей мыслью было то, что уазик смоет и унесет в открытое море. Оставалось надеяться только на паранормальные способности водителя и машины. Хотя полезнее всего в этот момент, наверное, был бы катер.
Хлынувшие потоки сделали видимость практически нулевой: вытянутую руку можно было рассмотреть, пожалуй, только до локтя. Небесные потоки изливались на бедный уазик так обильно, что снаружи стекла машины постоянно покрывал достаточно толстый слой воды, отчего мне вдруг стали вспоминаться все герои-подводники, о которых я когда-либо слышал. Дорога к этому времени пошла вверх, и чудо российской техники стало понемногу подниматься на возвышенность. Каждая колея на пологом склоне возомнила себя маленькой, но гордой горной рекой. Навстречу нам угрожающе неслись ветки, палки и даже карликовые бревна. Если бы кому-то взбрело в голову в этот момент запечатлеть машину на холсте, я бы взялся поучаствовать в конкурсе на лучшее название картины. Например, такие подписи, как "Вверх по Ниагаре" или "На уазике по лесосплаву", имели бы вполне реальные шансы на получение главного приза.
Машина рычала, урчала, подпрыгивала и ныряла, рождая на свет целые лесные цунами, тайфуны. Порой казалось, что мы либо нырнем и не вынырнем, либо вынырнем и больше уже никогда не нырнем. Постепенно состояние перманентного подпрыгивания стало относительно привычным, удары о потолок уже не вызывали особых эмоций, а падающие сверху жесткие и тяжелые вещи с невозмутимым спокойствием, без мата и прочей ругани водворялись на место. Даже ливень перестал восприниматься, как разгул стихии, превратившись в оригинальное видеозвуковое сопровождение поездки. Гул падающей воды стал как будто тише и мелодичнее. Бешеная пляска желтых световых щупалец словно приутихла и теперь более напоминала танец двух легких ночных мотыльков.
- Это еще ничего, - подпрыгнув на очередном стыке, с улыбкой заметил директор, - вот скоро "бетонка" кончится, там будет настоящая заповедная дорога.
Кончать бобров
Действительно, вскоре бетонка неожиданно оборвалась. Резкие грубые толчки сменились "американскими горками": вверх-вниз и вправо-влево, когда голова мотается в одну сторону, тело - в другую, вещи - в третью, а машина вообще проваливается куда-то вниз, норовя пуститься в самостоятельное путешествие без пассажиров.
- Тут раньше тоже "бетонка" была, - обернулся Алексей Иванович. - Речку, которая поперек дороги пробегала, спрятали в трубу, а сверху плиты положили. А на речке поселилась семья бобров. Бобры плотину отстроили, и "бетонку" стало подтапливать. Тогда местное начальство решило: кончать бобров. Бобров порешили, а дорогу все равно размыло. Только хуже стало, да еще и животных загубили.
После того, как мы оставили на повороте вторую машину, по моим ощущениям, прошло уже больше часа. Гроза почти закончилась, и только дождь сыпал свои последние капли, когда из темноты справа выплыл какой-то дорожный знак, казавшийся в лесной глуши близким родственником болотных огней, леших и прочей мистической нелюди.
- Сейчас мы проехали знак, который говорит, что мы пересекли границу охранной зоны, - пояснил Алексей Иванович.
- И что это значит? - попросил объяснить я, не желая блистать ложной эрудицией и молчать с видом всезнающего и всепонимающего эксперта.
- Охранная зона - это территория вокруг заповедника шириной в среднем около двух километров. За охранной зоной начинается уже сам заповедник.
- Эта зона принадлежит заповеднику?
- Нет, это та же территория лесхозов, но администрация заповедника ее контролирует. Например, проведение сплошной рубки здесь можно делать только после согласования с нами.
- Здесь уже нельзя появляться посторонним?
- Здесь еще можно. Допускаются и грибники, и ягодники. Но запрещается охота, контролируется рыбалка. Здесь нельзя разбивать лагеря, не должно быть большой концентрации людей.
И все же, несмотря на то, что граница, пересеченная нашей машиной, особо ни к чему не обязывала, мне показалось, что лес вокруг переменился. Деревья стали как будто выше и плотнее прижались друг к другу. Изменилась и атмосфера вокруг. Она словно сгустилась и вобрала в себя что-то древнее и загадочное. Даже воздух приобрел какой-то иной, еле уловимый аромат покоя и величия.
Другой лес
По мере приближения к заповеднику, меня все сильнее стало одолевать странное беспокойство. Наверное, у многих подобное ощущение возникало в детстве. Когда остаешься один в большом темном зале. В такой момент тишина наваливается каким-то молчаливым эхом, приходит ощущение необъяснимого, немного нервного покоя. Становится слышен стук сердца, и внизу живота что-то сладко и тревожно сжимается, словно качаешься на качелях.
Нечто подобное происходило и в салоне уазика, приближающегося к заповедной границе. Казалось бы, ничего особенного: тот же лес, те же деревья... но что-то не так. Может быть, странные эмоции были связаны с тем, что в заповедник непросто попасть постороннему. Известно, что тайное и запретное всегда притягивает как магнит, а то, что мне посчастливилось попасть туда, где, скорее всего, побывать больше не удастся, придавало происходящему особую прелесть.
Границу заповедника мы пересекли как-то слишком быстро и вполне обыденно, я даже не успел полностью прочувствовать всю важность момента. Поэтому единственным, что я успел ощутить, был какой-то провал, словно я окунулся с головой в омут. Конечно, все это субъективные ощущения. Видимо, я настолько ждал чего-то особенного, что оно все-таки произошло.
Вот и заповедник. Сюда уже входа нет. Только тем, кто работает или проживает на территории "Большой Кокшаги". Так сказать, terra incognita. УАЗ углублялся в чащу, а я глазел по сторонам, стараясь не пропустить ни одной мелочи, ни одной особенности заповедной территории. И особенности не замедлили появиться.
Признаться, после всех "прелестей" проделанного пути я думал, что ни одна дорога уже не сможет вызвать хоть какое-то удивление. Но вместе с пересечением "заповедных и дремучих", охраняемых государством марийских лесов началось такое, что весь проделанный путь показался ровнее, чем поверхность письменного стола.
- Дороги у нас в "Большой Кокшаге" тоже заповедные. Их не строят и не восстанавливают, - словно угадав мои мысли, объяснил Алексей Иванович. - Все должно оставаться так, как есть, в натуральном виде. Так что путешествовать по заповеднику непросто, особенно в такую погоду. Нам такие дороги даже на руку: меньше незваных гостей, а мы на уазике и так проедем. Вездеход есть вездеход.
Не думал я, что чудесами выносливости отечественной техники вкупе с особенностями местных дорог мне придется познакомиться в самых жестких условиях. Дорога на "Старый перевоз", где нам предстояло провести первую ночь, с первых же метров "порадовала" нас своей дикой естественностью и заброшенностью. Деревья, обступившие машину почти вплотную, казалось, образовали тоннель, верхний свод которого то взлетал в неосвещаемую фарами даль, то прижимался к земле, напоминая вход в пещеру саблезубого тигра (хотя за все годы жизни я так и не повстречал ни саблезубого тигра, ни его пещеры). Тогда машина буквально ныряла в омут зеленой растительности, проваливаясь куда-то вниз, и, когда за резким спуском следовал подъем, создавалось ощущение, что мы попали в очередной иной мир, такой же зеленый и загадочный.
