И снова в путь
Пробуждение наступило часа через три-четыре. За окном уже начало светать, но было хмуро и сыро. Неопознанная впотьмах тряпка при свете оказалась моей собственной банданой и теперь валялась бесформенным комком неподалеку от лежбища. Само лежбище, то есть туристический коврик, уполз от меня к центру комнаты, а сам я нашел себя лежащим на голом полу лицом в угол. Очевидно, и во сне я пытался продолжать свое героическое сопротивление кусучим насекомым.
Надо сказать, что отделался я хорошо. Несколько часов беспамятства отразились на моем здоровье исключительно положительным образом. Проснувшись, я обнаружил в наличии уши, нос и... все остальное. Причем в целости и сохранности. Плюс ко всему я чувствовал себя довольно отдохнувшим и готовым к любым подвигам.
Хуже всего было продолжать спячку - пассивное сопротивление выматывало сильнее, чем колка дров. Заготовке дров я и посвятил часы после пробуждения, чтобы занять время до отплытия, а также напоить всех желающих горячим чаем. Для этого пришлось, закатывая глаза и с трудом сдерживая нечеловеческий вой, надеть совершенно непросохшие, зато хорошо охлажденные носки, сапоги и выйти во двор. Около летней печки лежал какой-то топор, а в гараже-амбаре имелись дрова и солома.
Получасовая война со здоровенными чурбанами увенчалась некоторым успехом. После десятой попытки зажглась отсыревшая трава, и печка заработала. К этому времени остальные, которые также не были в восторге от соседства пискучих летунов, стали подниматься.
Подъем и сборы оказались настолько стремительными, что мой "чай", который я поставил около двух ведер, оказался фактически невостребованным. Зато меньше чем через час мы уже отплывали от ставшей полуродной пристани на мокрых от утренней росы байдарках. Дождь, слегка накрапывавший во время нашей погрузки, словно догадавшись, что мы покидаем этот милый уголок, сильно расстроился и принялся поливать нас целыми потоками слез.
Через несколько минут такого "оплакивания" я уже всерьез задумывался о том, что из байдарки может получиться неплохой резервуар для дождевой воды. Просохшие за ночь штаны немедленно намокли, а потяжелевшая бандана стала сползать на глаза и давить не хуже солдатской каски.
Зато во всей окружающей природе появилось нечто дикое, инфернальное. Ощущение дискомфорта перекрыл какой-то небывалый восторг. Мне захотелось, чтобы дождь шел еще сильнее, захотелось оказаться под ливнем, вроде того, каким встретил нас заповедник в первый день экспедиции. Это была какая-то эйфория, чувство единства с землей и небом, дождем и водой под веслами. Когда дождь заливается тебе за шиворот, намокает голова, штаны и становится фактически все равно - плыть под струями, падающими с неба, или с головой окунуться в реку, наступает особая беззаботная веселость. Кажется, что природа проникает, просачивается в тебя, одежды становятся лишь одеждами, а не "второй кожей" и уже не имеют значения. Тогда ты растворяешься в окружающем тебя мире, соединяешься с ним, начинаешь чувствовать его каждой клеточкой своего тела. Небо смешивается с водой, вода смешивается с землей, и земля, кажется, становится какой-то частью неба. Между противоположными стихиями возникают осязаемые живые нити и стягивают, сшивают все отдалившееся друг от друга, забывшее о своем едином начале.
Так и не наполнив байдарки до краев, дождь утих. На взбаламученную было воду уже просеивалась безвесная мелкая морось. Пространство окутала мокрая прозрачная паутина. Ее серое кружево, ниспадающее к земле и воде с тихим шуршанием, превратило лес в царство задумчивых ностальгирующих крон, склоненных над ушедшей в свою текучую медитацию реки. Все казалось погруженным в раздумье о чем-то далеком, не связанном с этим пространством и с этим миром.
И снова сюрприз
Плеск весел в шуршащей тишине живого кристалла времени был слишком грубым и чужеродным. Хотелось положить весло и замереть, слиться с нависшим шорохом, впасть в оцепенение и превратиться в осколок вечности.
Но байдарки продолжали двигаться вперед, не застывая и не растворяясь в утреннем пейзаже. Продолжала свое плавание и наша с Леной байдарка - нехорошо было бы создавать ребятам проблемы и ошеломлять их новостью, что одна из лодок растворилась в дожде.
Так что мы старались не отставать и держаться за передним экипажем.
Нужно сказать, что перед последним заплывом в экипажах произошла перестановка. Лодка со сломанным рулем была доверена Андрею с Романом, которым, как настоящим мужчинам, предстояло демонстрировать чудеса маневрирования на фактически неуправляемой лодке.
Лена из экипажа Романа пересела в байдарку к Ольге, которая до этого бороздила речные просторы в паре со Светланой Эдуардовной. Сама же Светлана Эдуардовна и Алексей Иванович двинулись к Старожильску пешком.
Кстати. К этому времени, призвав на помощь весь свой безграничный талант детектива и максимально использовав все возможности дедуктивно-индуктивного и деструктивно-конструктивного методов, я пришел к интереснейшим выводам. Говоря коротко, у меня возникли достаточно серьезные подозрения относительно того, что Алексей Иванович и Светлана Эдуардовна - муж и жена, а Роман их сын. Спросить об этом прямо мне было как-то неудобно, но факты говорили сами за себя.
Посудите сами:
Во-первых, между директором заповедника, Ромкой и Светланой Эдуардовной было заметно некоторое сходство черт, которое неизбежно появляется при совместном проживании.
Во-вторых, несмотря на то, что все вышеперечисленные общались без фамильярностей, а обращение к взрослым, главным образом, происходило на "ВЫ", их общение все же носило явно более непринужденный характер, чем общение между ними и другими членами экспедиции. Невооруженным глазом можно было заметить в их взглядах и репликах ту особую теплоту, которая свойственна лишь родным людям.
И, наконец, в-третьих, все трое носили одинаковую фамилию Поповы, а Роман даже имел отчество Алексеевич, то есть непременно произошедшее от имени отца - Алексей.
Итак, если верить фактам, можно с уверенностью заявить, что мы стоим у истоков настоящей "заповедной" династии, которая, быть может, впишет не одну строку в историю славного марийского края.
Пока старшая часть династии продиралась к Старожильску какими-то лесными тропинками, мы поворот за поворотом продвигались к конечной цели путешествия водным путем.
Сначала все шло довольно гладко. Насобачившись с байдарочным веслом, я разгонял лодку и, предоставив ее течению и Лене, наслаждался зеленым пейзажем. Когда остальные экипажи нас догоняли, весло вновь оказывалось в моих руках и уносило брезентово-дюралевую конструкцию к следующему "месту встречи".
Проблемы, ожиданные и неожиданные, начались недалеко от Красной горки. Как и следовало ожидать, первым делом заныло окончание спины, упертое в твердое пластмассовое сиденье. Затем ноги, загнутые и поднятые на уровень ушей, непременно пожелали разогнуться. Мокрые штаны терпеливо сносили все тяготы байдарочного перехода, но и им определенно хотелось чего-то теплого и сухого.
Впрочем, все это можно и не принимать во внимание. Самое страшное, заставившее нас прервать поход, случилось вовсе не со мной и несколько позже. Не лицом фортуна повернулась к многострадальной байдарке Романа и Андрея. Причем у самого кордона на Красной горке. Пожелавшая обрести твердую почву под килем лодка мужчин слегка столкнулась с лодкой девушек, после чего закрепленный веревками руль отвалился почти полностью, и в образовавшиеся отверстия стала заливаться вода. Продолжать путешествие в таком виде было неудобно и даже опасно. Поэтому всем участникам байдарочного перехода пришлось сушить весла, вытаскивать малые весельные суда на берег и держать совет. Единственное, что такой береговой совет мог постановить, - это топать на кордон, сушиться, кормиться, выходить на связь и в заключение преодолевать оставшиеся километры пешком по примеру Алексея Ивановича и Светланы Эдуардовны. На том и порешили.
Красная горка
Кордон "Красная горка" прятался среди сосен метрах в ста от берега. Еще на подходе я понял, что "Красная горка" непохожа ни на что из виденного мною прежде. Примерно таким я представлял себе в детстве жилища отшельников, ушедших от губительной цивилизации под спасительные кроны деревьев.
Во всем строении чувствовалась хозяйская рука, приложенная умело и с любовью. Все вокруг казалось каким-то обжитым, ухоженным и одновременно лесным, естественным. Недалеко от дома - крепко сколоченный деревянный столик, левее вырезанные из дерева скульптуры. Все, созданное руками человека, органично сливается с природным фоном, словно желая сказать: "Я тоже природа, я тоже лес".
Внутри кордон оказался не менее необычным, чем снаружи. Переступив порог между сравнительно вместительными сенями-тамбуром, я оказался в чистом помещении. Часть левой стены занимала вешалка, а пространство справа - массивная беленая печь. Прямо напротив окна стоял добротный стол со скамьей и правее что-то вроде буфета с посудой.
Сделав несколько шагов, я подошел к столу и огляделся. Между печью и буфетом оказался дверной проем, который вел в довольно просторный зал. Там чинно стояли кровати с пологами, сразу направо, в закутке - украшенные резьбой двухъярусные кровати. Дальше - деревянная загородка не до потолка, с дверью.
Нас явно не ждали и к нашему приходу не готовились. Видимо, поэтому и щенячьего восторга от того, что шестеро промокших молодых людей, развесив по всем углам свои шмотки, оккупировали помещение, никто не выказал. Впрочем, как мне показалось, я их понял. Несмотря на то, что кордон "Красная горка" расположен ближе всего к цивилизации, табуны, вроде нашего, своими посещениями здешних обитателей радуют нечасто. В привычку гости не вошли. Плюс ко всему своя размеренная жизнь, свой уклад. А тут кто-то вторгается с утра пораньше и шумит почем зря. Одним словом, наша делегация пришлась вроде как снег на голову папуасам Новой Гвинеи.
"Аборигены"
Оба инспектора, обнаруженные нами на Красной горке, не отличались разговорчивостью и бродили по половицам мрачные и ссутулившиеся, словно призраки графского замка. Тем не менее байдарки и вещи были доставлены с их помощью. Позже инспектора немного привыкли к людям и стали вести себя заметно раскованнее. То есть они отвечали на вопросы, по возможности поддерживали разговор, а в заключение для насыщения желудка даже пожертвовали суп, который к тому времени пребывал у хозяйственных мужиков в приготовленном виде.
В завершение обеда на стол была поставлена походная тушенка, которую я, невзирая на внимательные взгляды Андрея, по большей части съел в одиночку. В конце концов, я предлагал свои консервы, которых я, согласно договоренности, взял с собой две штуки. Но по непонятным причинам мои предложения были отклонены. Одним словом, мне хотелось есть, вот я и ел, пусть даже это смотрелось со стороны не слишком прилично. И чая я тоже выпил не меньше трех кружек, потому что хотел!
Пока посвященные в заповедные премудрости выходили на связь, остальной народ валялся на кроватях, курил или сушил белье. Лично я был всецело поглощен выпариванию воды из своих штанов. Для этого мне пришлось стоять у самой печи напротив плиты и гигантской шаурмой вертеться вокруг своей оси. Зато примерно через час вместо клубов пара от меня исходил уже легкий туман с ароматом дров дыма и поджаренной ткани.
Тем временем в помещении за деревянной перегородкой была обнаружена змея. То ли гадюка, то ли уж. Подобная находка оказалась для инспекторов не первой и особого ажиотажа не вызвала. Меня же в тот момент больше интересовали, как это ни банально, мои собственные штаны. Так что эпизод начисто выпал из памяти вместе со всеми интересными подробностями.
Финиш с ветерком
Переговоры по рации оказались весьма плодотворными. Пешая прогулка отменялась. Вместо этого за потерпевшей кораблекрушение экспедицией должна была прийти моторная лодка из Аргамача. Сначала разговор велся о том, что все в лодку не поместятся и половине "байдарочников" все-таки придется двигаться лесом. Но постепенно как-то укоренилась идея, что "моторка" заберет и нас, и наши вещи. А байдарки пока останутся на "Красной горке" до ближайшей оказии.
Как ни странно, все оказалось чистой правдой. Через некоторое время "моторка" действительно прибыла и, более того, действительно уместила на своем борту всю экспедицию. Правда, загружались мы с опаской, а сидячих мест хватило только в обрез, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Лодка отчалила, рыкнула пару раз и, надсадно урча, потащила нас к Старожильску.
Ветер дул в лицо, "моторка" то и дело наскакивала на невидимые с поверхности топляки, сидеть прямо было не слишком удобно. Но спокойно ожидать, когда за поворотом покажется Старожильск, где всех ждет дорога домой, было просто невозможно. Природа, словно провожала прибывшую три дня назад кучку людей, извиняясь за не очень гостеприимную встречу. Неизвестно откуда появившееся желтое солнце разгорелось во все небо. Блестела вода под лодкой, поблескивали листья, мокрые стволы поваленных деревьев. Мы уплывали все дальше и дальше, с каждым поворотом оставляя позади дикие заповедные километры, версты "свободного", не поставленного на службу человеку леса.
Вскоре впереди и справа на берегу показались постройки Старожильска, потом мы увидели встречающих нас Светлану Эдуардовну и Алексея Ивановича.
В душе была и радость от близости дома и гнетущая тоска от того, что такое больше никогда может не повториться. Раздираемый странной смесью радости и отчаяния, я оглянулся назад. Оглянулся и увидел зеленые объятия заповедника, раскрытые, чтобы обнять на прощанье своих служителей, а заодно и меня - журналиста, которому, скорее всего, уже никогда не посчастливится вернуться в удивительный уголок марийской природы, названный в честь реки "Большой Кокшагой".
