АВТОР: АНДРЕЙ ПИГАЛИН
Часть 2
Чуть дальше по коридору, за палатами реанимации, была «черная» лестница, заканчивающаяся запасным выходом. На лестнице, традиционно для тех времен, существовала больничная курилка. Сюда утром и вечером стекалась вся врачебно-сестринская братия, за перекуром порой решались вопросы тактики и стратегии, как в семейной, так и общественной жизни. Курилка вообще была местом сплочения.Вечер. Как обычно: сдача-прием по заведенному годами порядку. Смотрю график дежурных врачей по больнице. Знаю, что с одним врачом будет работы, что называется, «до … и больше», а с другим будет немного. И ничего с этим не поделаешь. В жизни все так и есть: кого-то работа ищет, а от кого-то бежит.
Первые дела переделаны. Наказываю санитарке, деревенской женщине, тете Саше, что пошел в реанимацию.
– Ступай, кури. А как скорая прикатит, позвоню.
– Спасибо, тетя Саша.
Тетя Саша – человек, на которого можно оставить приемник со спокойной душой. Человек она деревенский, жизнью битый. С больными она по-матерински обходительна, с нами, студентами, – как с детьми, а с пьяными, вздумавшими барагозить и «качать права», – хуже ОМОНа: может тряпкой половой так по хребту пройтись, что мигом притихают даже самые отъявленные дебоширы. И вообще с тетей Сашей дежурить одно удовольствие. Иногда, бывало, звонит со словами:
– Скорая приехала. Что пишут – не знаю, только, видать, траванулся чем-то сердешный.
Приходят врачи, начинается процесс диагностического поиска: анализы, ЭКГ, рентген. И только самые ушлые, не стесняясь, подходят тихонечко к тете Саше и, отведя в стороночку, вполне серьезно интересуются:
– Что скажешь, тетя Саша? На что похоже?
– А что думать-то? Траванулся, поди.
– А с чего так?
– Так от евоной блевотины, что на каталке осталася, несло чем-то вонючим, кислым, что ли...
И ведь действительно так случалось. Вот что значит наметанный глаз тети Саши. Разумеется, таких медицинских «подвигов» у нее было немного, но каков был их вес в глазах медицинской общественности больницы!
И вот я уже иду по отделению кардиологии. На посту дежурные «братья»-студенты с педиатрического факультета. Здороваюсь, перебрасываемся шутками, идем курить. По пути заглядываем в ординаторскую поздороваться с дежурным врачом. Никого. Открываем дверь в палату реанимации, а там – вовсю «пляски с бубнами»: только что началась реанимация. Причем больной еще на каталке, не успели переложить. Сразу же, без приглашения, впрягаемся в «движуху».
– Сергей Владиславович, здравствуйте, – мимоходом приветствую качающего грудную клетку врача. – Разрешите?
– Привет, – оборачивается доктор и, отступая на шаг, приглашает: – давай!
Повторять не надо. Становлюсь справа от больного, кладу прямые руки одна на другую на грудину и резкими толчками начинаю массаж сердца.
Больной – чернявый мужчина с неопрятной бородой от уха до уха, на вид далеко за шестьдесят. Рубаха на груди уже распахнута, майка разорвана – когда счет жизни пошел на минуты, эстетика побоку. Грудь нужна вся, так как нужно и внутрисердечно лекарства ввести, да и электрическую дефибрилляцию сердца сделать. Качаем вдвоем: я – сердце, другой – «дышит» мешком Амбу, прижав силиконовую маску одной рукой, другой – надавливая на синий прорезиненный мешок. Медсестра уже набрала адреналин с физраствором в шприц с длинной, сантиметров десять иглой. Знаю, что это игла для внутрисердечных уколов или пункции подключичной вены. Доктор подходит слева, мазнув по грудине салфеткой, по которой буквально стекает спирт, и чуть отступя от бокового края грудины, строго вертикально вкалывает иглу. Я такое уже видел. На время укола мы не качаем. Зачарованно смотрим на священнодействие, запоминая все. Врач, продвинув иглу примерно наполовину, останавливается и, что-то почувствовав, тянет поршень шприца. В шприце темно-красной толстой струей, этаким червячком, появляется кровь. Доктор медленно вводит адреналин и быстро вынимает шприц. Повторять не надо: как по команде бросаемся «качать». Через секунд десять звучит команда «стоп», доктор прикладывает «слушалку» к груди мужчины, проходит секунд пять, нам для передыху хватает и этого. По разочарованному лицу врача понимаем, что сердце не завелось.
Качаем снова. Тут же появляется дефибриллятор. На грудь – салфетки, смоченные водой, и быстренько ставятся два электрода для электрической дефибрилляции. В реанимационном блоке два аппарата. Один старый, тяжелый, килограммов под двадцать, у него тоже два электрода, но один – пассивный – надо подкладывать под спину, второй – как «лапа», длинный, сантиметров тридцать с кружком-плюшкой на конце. И есть новый, в виде переносного чемоданчика, красный, пластмассовый корпус очень элегантен. Это бифазный аппарат, там два электрода, как небольшие утюги, на активном – кнопочка с лампой прямо на ручке. Пока заряд набирается, лампочка мигает, а как нужный вольтаж набран, лапочка просто горит, не мигая, как бы показывая свою готовность. Этот аппарат – импортный, его для реанимации можно с успехом брать с собой на другие этажи больницы.
– Заряд набран, – звучит голос рядом. Врач тут же перехватывает «утюги», коротко бросает. – Всем от больного! – и нажимает кнопку разряда.
Бах! И больного немного подбрасывает над каталкой. Двухсотджоулевый разряд, как электрошок, принуждает молчавшее сердце к вынужденному сокращению. Те же электроды оставляем на груди, они сейчас как маяки, снимающие электрокардиограмму. На маленьком окошечке монитора видна прямая линия. Мы понимаем, что сердце не отзывается на наши подвиги. Продолжаем качать. Врач еще раз нажимает кнопку набора заряда. В это время никто не стоит, все качаем.
– Всем от больного! Разряд!
Бах! И снова проверка сердечной деятельности.
– Еще раз адреналин!
– Готово!
– Всем от больного! Разряд!
Какой раз уже бабахнули? Вроде, третий. Мы взмокли. В ушах стучит. Врач снова вскидывает трубку-слушалку, и вдруг:
– Завели! А ну-ка теперь измерьте давление.
Кто-то накидывает на плечо больного манжетку манометра и накачивает, противно квакая резиновой грушей.
– Шестьдесят на двадцать!
– Это уже что-то, – удовлетворенно констатирует врач. – Теперь снимите электрокардиограмму. И давайте-ка подключичку поставим.
Кто-то из нас быстро нацепляет электроды-зажимы на руки и ноги, кто-то прилепляет чмокающие присоски с маленькими резиновыми грушами на грудь. И вот уже весело зажужжала розовая лента кардиограммы. Мы пока еще мало чего в ней понимаем, но видим, что появились самостоятельные сердечные комплексы. Тем временем врач берет шприц с той же длинной иглой и четко вводит куда-то под правую ключицу. Тянет поршень. Снова в шприце появляется кровь. Шприц в сторону, и в просвет иглы вводится тонкая стерильная леска-проводник, по которой тут же, следом, заводится тонкая трубочка катетера. К катетеру сразу присоединяется система для внутривенных вливаний. Теперь, когда налажен постоянный доступ к главным венам, можно спокойно вводить лекарства. На нос больному надевается носовой катетер с журчащим кислородом. Никто не расходится, понимая, что еще ничего не закончено: в любой момент сердце может повторно остановиться.
Врач слушает сердце, легкие. Удовлетворенно улыбается и двумя пальцами поднимает у больного веки. Мы знаем, что так проверяется реакция зрачков. По тому, как они из расплывчато-широких начинают сужаться, мы понимаем, что происходит оживание головного мозга. Далее происходит то, что менее всего мы, еще не видавшие успешного оживления, ожидали услышать.
– А-а, мля! У! Ё!
Сказать, что все обалдели, – ничего не сказать.
Дальше речь человеческая стала восстанавливаться в соответствии с законами эволюции. Как показали прошедшие минуты, словарный запас спасенного индивида и при жизни был недостаточно велик. Короткие, но емкие по окраске выражения, где нормативными были лишь союзы, ясно давали понять, что он думает про всех нас.
Реаниматолог, видимо, читавший книгу набиравшего тогда моду доктора Моуди «Жизнь после жизни», все же спросил:
– Мужик, а ты свет в конце тоннеля видел?
Мы удивленно замерли, ожидая ответа. Но через секунду мужик выдал, где он хотел бы видеть всех. И еще поняли, что у него ужасно болит грудь. Еще бы, одни мы знали, сколько этой груди пришлось вытерпеть, чтобы сердце в ней забилось с новой силой. И все-таки чудо случилось. Потом, в будущем, такие чудеса еще случатся в моей врачебной практике. Но тогда это было впервые. Сегодня, по прошествии тридцати лет, я с теплотой вспоминаю тот день, улыбаюсь и немного грущу по тем годам, по тем людям и по первым рукотворным чудесам в нашей медицинской жизни.
- Другие рассказы Андрея Пигалина вы можете прочитать в специальном разделе
