За шесть лет службы в Афганистане ему всегда удавалось посадить свой вертолет. Часто «дырявым», порой на одном только честном слове, но он возвращался на базу. За годы службы навоевался так, что сегодня оружие видеть не может ­ до отвращения. А вот полеты снятся ему до сих пор, несмотря на то, что каждый из более 1500 боевых вылетов мог стать для него последним.
 

Мы уходим, уходим, уходим...
Среди тех, кто 25 лет назад 15 февраля с гордостью и честью пересекал афгано­советскую границу, был и йошкаролинец Сергей Белобородкин. Правда, его не было в колонне бэтээров, возвращавшейся в страну по мосту Дружбы через реку Пяндж, рядом со знаменитым генералом Борисом Громовым. Как и все годы до этого, он был в небе. Прикрывал с воздуха выход пограничников, которые наряду с мотострелками и танкистами, артиллеристами и десантниками выполняли интернациональный долг в Афганистане.
­ Вышли очень удачно, без потерь. Хотя накануне наши перехватили приказ бандглаваря, как его называли, Инженера Башира: не выпустить ни одной машины, уничтожить по дороге, ­ вспоминает сегодня Сергей Львович. ­ Но мы удачно вывели все свои точки (заставы ­ авт.), и каждую ­ на грани фола.
Война осталась позади, но не стерлась из памяти. Разрывы ракет и автоматные очереди, гибель друзей и кровавое месиво из человеческих тел на месте боя, стоны раненых и молчаливый укор убитых ­ такое, даже если бы очень хотелось, забыть невозможно.  И помнить об этом должны не только сами «афганцы». Долгое время им приходилось скрывать свою боль, но мы просто обязаны разделить ее и память о тех днях вместе с ними.
 
Боевая граница
У каждого из «афганцев» своя судьба. Кто­то попал на ту необъявленную войну необстрелянным солдатом­срочником, другой, как Сергей Белобородкин, ­ молодым офицером. В 1983 году он только окончил Сызранское высшее военное авиационное училище летчиков, готовившее верто­
летчиков. Его выпуск оказался ускоренным, в Афганистане вовсю шли боевые действия, а многие вертолеты «простаивали» ­ некому было летать. Так что, став курсантами, Сергей и его друзья уже знали, где им, скорее всего, придется служить. И готовились всерьез к началу военной карьеры.
Правда, надев офицерские погоны, Белобородкин получил направление в Забайкальский военный округ в пограничные войска.
 
Повезло? Как сказать. На самом деле далекая Чита оказалась ничуть не дальше "прифронтового" Душанбе, куда вертолетные экипажи из Забайкалья постоянно отправляли в командировки и откуда они поднимались в воздух и брали курс на Афганистан.
- Многие до сих пор не знают, что там воевали и пограничники, - рассказывает Сергей Львович. - На всей 100-200-километровой зоне от советских границ вглубь Афганистана находились наши точки - заставы с блиндажами, окопами, вертолетными площадками: и в пустынях на западе, и на востоке - в горах. Даже на высоте семи тысяч километров над уровнем моря.
Это была зона ответственности пограничников, они контролировали караванные тропы, преграждая путь бандформированиям. Обычно весь гарнизон состоял из 30 человек или чуть больше. Вертолеты были их связью с миром и родиной. По воздуху им доставляли продукты и боеприпасы, топливо и воду. Также вывозили раненых и убитых. Часто - под обстрелами, когда летчики буквально одной рукой держали ручку управления, а другой - автомат. Нередко вертолеты прикрывали передвижение наших колонн с воздуха, участвовали в масштабных боевых операциях по уничтожению вражеских группировок.
Но все это было позже, а тогда, в первый свой боевой вылет молодой летчик хлебнул лиха по полной и понял, насколько страшна война в реальности.
- Возвращались мы с операции с огромными глазами. Я, когда вылез из вертолета, даже не смог закурить, - говорит Сергей. Он не стыдится рассказывать об этом и не скрывает, что и ноги нередко дрожали от пережитого, потому что никогда не испытывал страха в бою.
- Если вступил в бой, то уже не убежишь.  Тут уж не до страха, происходит мобилизация всех сил, - продолжает он.
 
Такая “дедовщина”
выживать помогала
Этому невозможно научиться по книгам ни тем, кто в небе, ни тем, кто на земле. Не зря говорят, что пуля - дура, она не смотрит на погоны, уберечь от нее, помимо везения, может только опыт, если он, конечно, не окажется последним. Эта старая военная поговорка была хорошо знакома "афганцам", которые, как и их деды и прадеды, дорожили еще одной: сам погибай, а товарища выручай.
- И у наших десантников из маневренных групп, и у других была "дедовщина" в самом хорошем смысле, - рассказывает Сергей Львович. - Каждого молодого бойца закрепляли за "дедом". Перед первым боем они их наставляли: "Можешь не стрелять, но делай, как я: я упал - ты падай, я бегу - ты беги". Иногда "старики" и выкладку "молодых" на себе тащили. Для нас это было очень важно. Почему? Как-то у меня был бортмехаником солдат-срочник. Предстояла серьезная операция, и я приказал ему остаться. Он возмутился: "Командир, как я буду людям в глаза смотреть?" - "А ты сначала маме своей в глаза посмотри, когда вернешься"...
О порядочности и честности отношений мне не раз доводилось слышать от ветеранов боевых действий. Впрочем, давно известно, война раскрывает человека до самых потаенных уголков его души. Хитрить и скрывать что-либо бесполезно. Потому-то и доверяли друг другу на все сто и были уверены во всем.
- Мы даже всегда знали, в случае чего, нас обязательно "снимут", - продолжает мой собеседник и поясняет: - пограничники никогда не оставляли тела погибших. Не важно, один или десять, главное - вывезти. Да, случалось при этом еще больше терять. Как-то, доставая одного солдата, потеряли два вертолета вместе с экипажами... Но никого не оставили в чужой земле. Кому это нужно? В первую очередь, нам, живым: однополчанам погибших, их родителям, семьям.   
Понять это людям мирного времени - и тогда, и сейчас - почти невозможно. Но только не тем, кто терял на войне родных и близких. Для Сергея Белобородкина до сих пор это свидетельство воинской чести и мужества.
 
Прощай, Ильхат...
А уж повидал он на своем боевом веку столько, что хватило бы на несколько жизней. После перевода в 1987 году в Душанбе, в боевую летную часть, ему и его товарищам иной раз в день по 15 вылетов приходилось совершать! Смерть всегда была рядом. Но ему, считает, везло. Обошлось без серьезных ранений. Так, говорит, контузии и еще кое-что было, о чем предпочитал молчать на врачебной комиссии, чтобы не запретили летать. Впрочем, как и большинство его друзей-товарищей, среди которых немало вернулись домой, чтобы навсегда лечь в землю.
- К этому никогда нельзя привыкнуть. Был у меня замечательный друг Ильхат. Мы и жили по соседству, и семьями дружили, - в голосе моего собеседника появились теплые нотки, а в глазах - давняя печаль. - До сих пор помню, каким он радостным был, когда мы с женами и детьми гуляли в воскресенье в парке, много фотографировались. Потом, оказывается, всю ночь печатал фотографии, потому что в понедельник улетал на задание. А во вторник - погиб.
Это всегда тяжело. Особенно смотреть на осиротевших жен и детей. И тогда, когда с Ильхатом прощались в клубе, офицеры, пропахшие порохом, прошедшие огонь и воду, стояли возле гроба, и никто так и не смог посмотреть в глаза вдове.
 
Сегодня жена,
завтра - вдова
Каждая из жен по-своему несла свой крест. И эти женщины, провожая мужей, не имели права погружаться в тревогу и печаль, они обязаны были растить детей, понимая, насколько важен для ребенка каждый прожитый день.
Только когда возле жилых домов появлялась "похоронная команда", так называли штабную машину, из которой выходили замкомандира, замполит и воен-врач с чемоданчиком (чтобы сразу оказать первую помощь), все женщины, гулявшие с детьми во дворах, замирали. От сильного напряжения так сжимали руками скамейки, что ногти ломались: в чей подъезд войдут?
- Когда молодая жена провожала меня в первую командировку, она смогла сказать только: "Ты вернись, пожалуйста, обратно!.." Я? Конечно, пообещал! - продолжает Сергей Белобородкин. - И крестила она меня на прощание, хотя все мы были коммунистами. Но я не сопротивлялся, понимал, как ей тяжело. Если меня собьют, то раз - и все. А ей-то потом с этим горем дальше жить.
Не все смогли вынести подобные испытания. Случалось, летчики отказывались лететь. Правда, Сергей Белобородкин смог вспомнить только один такой случай. Когда "отказника" разбирали на офицерском собрании, он в свое оправдание сказал, мол, хочет сам своих детей вырастить.
- Мы дали ему такую возможность, но только не среди нас, - продолжает мой собеседник. - Скорее всего, не он сам так решил, а его жена не вынесла и какие-то условия поставила. Знаете, тогда мы категорично к этому относились, были максималистами. А теперь, возможно, я бы не стал его судить...
 
Машина -
тот же друг
На свою счастливую звезду, на надежный тыл, верных друзей, а еще на свои боевые машины надеялись летчики. Сергей Белобородкин говорит о вертолетах почти с такой же нежностью, как о своей семье. Каждый раз перед вылетом он обходил, похлопывая, машину и мысленно с ней разговаривал: "Ты уж помоги мне. И я тебя не обижу". В своей эскадрилье командир экипажа полетал на всех вертолетах и ни разу ни в одном не усомнился.
- Мы верили в машины, - объясняет он. - Знали, что все в порядке, потому что их обслуживали техники, которые летали с нами - они и перед экипажем отвечали, и перед своей семьей.
Для него вертолет до сих пор является самым лучшим летательным аппаратом и чудом. И он до сих пор считает, что страсть к полетам - это "болезнь". Впервые он ощутил ее, когда начал заниматься еще студентом Йошкар-Олинского радиомеханического техникума парашютным спортом.
- Это такая свобода! Просто дух захватывает, - с юношеским задором говорит уже поседевший летчик. - А вертолет - это вообще супер! Стоит мне очутиться снова в воздухе и услышать, как молотит винт - и душа просто поет. Оторваться от земли - это что-то...
Сергей Белобородкин уволился в 1993 году, до этого, уже после Афганистана, успел повоевать в других "горячих точках".
- Тогда тоже много обстреливали, но это были уже совсем другие, менее интенсивные войны, - говорит он. - У меня был плавный переход к мирной жизни, я успел еще и на гражданке полетать. Знаю, другим было сложнее: как снимали портупею, так и уходили из жизни. На войне отношения другие: между друзьями - роднее, между подчиненными - субординация, и семейные отношения - теплее.
 
(г. Йошкар-Ола).