Эта «Беседка» намечалась, когда её герой был ещё жив. Я знал, что Нестерович плох, лежачий, и очень хотел, чтобы он дождался выхода публикации.

Где только не побывал и кем только не работал он за 80 лет жизни, полной кропотливого труда и пытливой тяги к знаниям. Рос в куженерской деревне Лонганер, раскинувшейся в живописной речной пойме. Начинал главным механиком звениговского колхоза «Победа». Служил в Германии. Слесарил на ММЗ. По комсомольской путёвке пять лет работал в Архангельске: шофёром на ударной стройке и механиком в местной «Сельхозтехнике». Вернувшись, окончил наш Политех. Затем – инженер Медведевского райсельхозуправления, секретарь парткома колхоза им. Ленина.

В пятьдесят лет, когда всё привычное в стране рушилось, круто изменилась и его судьба. Интеллект и общая развитость позволили довольно быстро освоиться в должности корреспондента и главного корреспондента отдела сельского хозяйства ведущей газеты республики – «Марийской правды». Знавший о селе всё, он сделал себе имя как основной в редакции журналист-аграрий. Этим он в общем-то и запомнился читателям газеты. С его точным пером, вниманием к человеку труда, к ежедневным заботам и чаяниям сельчанина. Редкой рассудительностью. А коллегам – ещё и доброжелательностью, в спорных ситуациях склонностью к компромиссам. Пристально изучал столыпинские аграрные реформы начала прошлого века. Искал и находил подробности биографии депутата 3-й Государственной Думы, однофамильца Кропотова Александра Егоровича (1874 – 1934).

Всю жизнь он писал одну книгу стихов. Наконец, в 67 лет, издал её. Презентацию провёл на 8 Марта в районном музее Медведева. Среди приглашённых гостей был и я. Как Алексей и просил, пришёл с гитарой, спел пару моих песен о любви – чтобы в тему, ведь единственный свой поэтический сборник он озаглавил «С любовью к женщине». Было тепло, уютно, интересно. Как всегда, привнёс качества в разговоры о насущном доктор Александр Липатов. Автор же много говорил об особенностях женской психологии, о необходимости правильно строить взаимоотношения в семье, в любви... Я, конечно, обратил внимание на эти выпуклости презентационной речи, но ничего особенного в том не усмотрел.

Понимание пришло года через два. Алексей Нестерович предложил встретиться и поговорить о рукописи его книги по социологии.
– Почему Вы обратились ко мне? – спросил я.
– Вы однажды давали интервью радио ГТРК «Марий Эл» как автор кандидатской диссертации по вопросам внутрисемейных отношений.
– Но ведь это было так давно.
– Я запомнил, – коротко ответили в телефонной трубке.

Мы сидели в небольшой рабочей комнате у меня дома. Я медленно листал рукопись, местами подолгу вчитываясь. Он в ожидании молча сидел напротив, и чувствовалось, что готов ждать – мнения ли, вердикта – хоть весь день.

Мне скоро стало понятно, что Кропотов написал книгу о взаимоотношениях полов в духе работ и статей Розанова и Бердяева. Хорошим слогом, очень искренне желая благотворно повлиять на общественные перекосы в данном вопросе. Позже – после того, как я неспешно обдумал написанное – мы договорились, что если он захочет издать работу и средства найдутся, то внесём в книгу мои комментарии – вписанными по всему тексту другим шрифтом. Мне хотелось ссылками на работы русских философов придать работе больше научности. С того разговора Алексей мне больше не звонил.

Теперь, когда я хоть как-то представил этого не отличавшегося публичностью, а по сути яркого человека, очень надеюсь, что в стихи его вы вчитаетесь с особым пристрастием. Будете находить и в строках, и между строк...

КЛЮЧ

На дне оврага у деревни,
Речушка где вилась змеёй,
С прадедовских истоков древних
Бил ключ живительной водой.
Тут черпал силы благотворной
Окрестный весь честной народ,
И потому держалась торной
К ключу тропинка круглый год.

...Когда о детстве я помыслю,
Представлю – будто, как вчера:
Приносит мать на коромысле
Воды студёной два ведра,
В сенях на лавку тихо ставит,
В углу переднем у икон
Знаменьем крестным Бога славит.
Велось такое испокон.

Чиста, вкусна была водица!
Святая, молвили, вода.
Казалось, ею не напиться
Мне в этой жизни никогда.
Но увела меня дорога
В другие, дальние края.
Вдали от отчего порога
Провёл почти полжизни я.

Когда на северных широтах
Виски припорошил снежок,
Вернулся, но деревни что-то
Не вижу... Будто кто-то сжёг.
Ни дома, ни стрехи, ни тына –
Как будто буря унесла.
Признали, что неперспективна
Деревня наша-то была.

Какой-то чин в усердье рьяном
На ней поставил жирный крест,
И заросли уже бурьяном
Усадьбы и поля окрест,
Без обожания, ухода
И ключ зачах и одичал...
Не чаял о таком исходе,
Не думал: ждёт таким причал.

По мёртвому, в разоре, полю,
Как по Содому, я бреду,
И сердцем чувствую до боли
Вину – как грех и как беду.
Зову всесильную десницу
Небес. Молитвенно шепчу:
– Прости... Дай, Боже, возродиться
Жизнетворящему ключу!

СКВОРЕЦ

Сегодня мне с какой-то новой силой
Тебя напомнил, а с тобой – весну,
Один скворец в костюме тёмно-синем.
Он как-то вдруг нарушил тишину.

Мы на плацу учились шаг чеканить,
И день лишь начинался, свеж и бел,
Когда совсем нежданно в тихой рани
Скворец своё любимое запел.

Счастливому, ему и дела нету
До всяких войн, враждебных всех угроз –
Весну прославить чтоб на всю планету,
Родился он. Чтоб с песней звонкой рос.

Но прежде чем из радости раздолью
Воспеть родное песней молодой,
В чужих краях тоску изведал болью;
Летя, и он вступал с ветрами в бой.

Я понял из мелодии красивой,
Что песнь и та рождается в борьбе.
...Пел о весне скворец. Но с нежной силой,
Далёкая, я думал о тебе.

У ПРИЧАЛА

Внизу река на маленькую пристань
В сердцах гнала всё новую волну.
Стояли там мы, где земля кремниста,
И давнюю продолжили войну.
Закат, горевший слабенько в полнеба,
Окрестности пронизывал едва.
Лицо твоё, исполненное гнева,
Отталкивало. Резкие слова
Слетали с губ...

Но в споре нашем нервном
Права во всём была, конечно, ты.
Не ангел я. И грешен был, наверно.
Сознание носимой красоты
Тебе на гнев уже давало право.
Но я не мог склониться перед ним:
Добро от женщин часто своенравно –
Я, между тем, обидчив и раним.

Та наша связь вела через мученья,
Но долго мне недоставало сил
Для шага рокового – отреченья.
Свидетель – небо: я тебя любил.
Холодный вечер переполнил чашу –
Давно назревший, выплеснул протест.
И вяло я войну закончил нашу
И вместе с ней на всём поставил крест.

Во мраке чайка над водой кричала
(Во мне остались крики с той поры),
Я ходко шёл туда, где у причала
Мой пароход развёл уже пары.
...Свободен я теперь. Ликуй, гордыня!
Зови друзей, затей победный пир.
Откуда чувство: мир – теперь пустыня, –
Когда твердят все, что прекрасен мир?

* * *

Тихонько падал жёлтый лист
На детские коляски в парке.
Умытый город тих и чист,
Бульвара вид – в высокой арке.

Он от тумана – как во сне,
Исполнен маленькой печали.
Мы по другой как бы стране
С тобой по городу гуляли.

Собраться дождик норовил,
Глядели улицы пустынно.
Резвились только воробьи,
Как нам казалось, беспричинно.

Им дела не было до нас.
Мы по стране тумана-ваты
Шли, избегая встречных глаз,
Как будто были виноваты.

Пошёл и не переставал
Несмелый дождь. Шуршали шины.
Как был, меж нами он стоял –
Вопрос, что был неразрешимый.

* * *

И вдруг опять потянет в осень,
Подальше от больших дорог,
Где тихо зеленеет озимь
И лёгкий стелется дымок.

Там облака проходят густо
И дождик сыплет что ни день,
И несказанной пахнет грустью
От рощ, полей и деревень.

Там ветер лист опавший гонит,
Пустынны, сонны берега
И на сырых полях, как кони,
Пасутся рыжие стога.

Читайте также  поэзию Татьяны Иштриковой, чьим именем названа гимназия в Йошкар-Оле