Представленный очерк о юбиляре написан мною в 2010 году.
«ЛУЧШЕ БЫТЬ МНЕ С СОБОЮ В ЛАДУ...»
ЕСЛИ верить автобиографической повести в стихах «Дальняя дорога» («Мўндыр корно»), Семён Вишневский не помышлял о словотворчестве. Желал быть певцом, на худой конец – музыкантом. Потому после окончания Помарской семилетки в 1937 году поступил в Йошкар-олинский музыкально-театральный техникум, имея к тому времени публикацию одного своего стихотворения в Звениговской районной газете «Марий пролетарий» (от 27.12.1936). Не дождавшись окончания учёбы, пришёл работать в редакцию «Марий коммуны» (судя по всему, и он оказался «жертвой» нехватки кадров в связи с репрессиями). Говорят, сильное влияние на него в эти годы имел ответственный секретарь газеты А. Н. Семёнов (Ал. Эрыкан), которому посвящена заключительная часть упомянутой поэмы, где герой становится журналистом под влиянием этого человека, прочитавшего и высоко оценившего стихи юноши.В 1940 году молодого корреспондента призвали в армию. 23 июня 1941 года в районе города Бобруйска его часть, стоявшая в летних лагерях, вступила в бои с фашистами. Западный, Северо-западный, 3-й Белорусский, Ленинградский фронты – вот «маршрут» рядового, сержанта, лейтенанта, старшего лейтенанта Семёна Вишневского. На излёте войны теперь уже смерть попыталась отлучить его от того, что он ещё только обязан был совершить в марийской литературе. По личному приказу командира дивизии в бою в Восточной Пруссии он вынужден был под обстрелом противника проползти 300 – 400 метров по открытой местности в направлении своей батареи, от которой оставалось два орудия. Рядом разорвался снаряд, и офицер потерял сознание, его засыпало землёй. На счастье, это наблюдал его земляк – зам. начальника штаба полка капитан Фёдор Васильев, родом из города Волжска. Ну вот, ещё один из наших убит, с горечью подумал он, но всё же отправил двоих солдат, чтобы откопали. Оказалось, сердце лейтенанта ещё бьётся, хотя в себя он пришёл только через неделю в госпитале. Спаситель и спасённый после войны очень дружили.
Нынешнему поколению логику советских времён и вправду трудно, почти невозможно понять. Страна даже в самые страшные годы на идеологическом фронте была привычно планируема и управляема. Вот на декабрь 1943 года назначается 3-е республиканское совещание писателей Марийской АССР. И с фронта для участия в мероприятии отзываются сражавшиеся поэты Семён Вишневский, чья первая книга «Фронтовая дорога» вышла незадолго до этого, Макс Майн, прозаики Дмитрий Орай, Никандр Лекайн и другие. Менее чем через три месяца издаётся второй сборник Вишневского – «Восточный ветер».
...Поработав после войны всё в той же «Марий коммуне», он оказывается в «гнездовье» большинства бывших и будущих коллег – Марпединституте. Позже – корреспондент радио. На пять лет избирается руководителем правления союза писателей республики. Возвращается в коллектив сотрудников марийского радиовещания и телевидения. Назначается директором Маргостеатра им. М. Шкетана, затем – заместителем главного редактора сатирического журнала «Пачемыш». Ровно через двадцать лет после первого раза – в 1973 году вновь избран ответственным секретарём правления СП.
Он по-хорошему нашумел в 1957 году, когда после относительно длительного перерыва издал книгу стихов и поэм «От сердца к сердцу» («Шўм гыч шўмыш»). Во-первых, обнаружился заметный творческий рост поэта, т. е. перерыв был не упущенным временем – а годами осмысления и накопления. Во-вторых, его поэма «Пиал» («Счастье») в переводе на русский язык прозвучала по Всесоюзному радио. Полагаю, сказались и счастливые совпадения: начало хрущёвской оттепели и не совсем привычные извивы сюжета – советский солдат, у которого фашисты убили брата, спасает немецкую девочку Аннету.
Критика писала о Вишневском: «Он вдохновенно воспевает Великий Октябрь, великую партию Ленина, преображённый за годы советской власти родной край, созидательный труд советских людей...» Но она же отмечала: «...любит лирические монологи, его сюжетные стихи отличаются психологизмом, а пейзажи – в стиле С. Чавайна, Ш. Осыпа, О. Ипая». Действительно, поэзия С. Вишневского очень многообразна: от миниатюр в две строки до повести в стихах, – потому оценивать её сложно. Мне Семён Алексеевич всегда казался «вещью в себе», то есть человеком, соизмеряющим, конечно, творчество с господствующей идеологией, но способным, если контроль и опасность ослабнут, сказать и то, что в с е г д а сидело в глубине его сознания. Хотя краха советской власти он не пережил, но предчувствовал и откликнуться успел:
Там тьма была... Ушла? Нет, есть пока!
Её и мы считать не смели вздором,
Она и нам казалась неплоха,
Не ты один – осанну пели хором.
...Куда деваться было? Знали все,
За что отметить может, скажем, Сталин.
Нутром своим подобными лисе
Почти что все из нас в союзе стали...
Такую оценку тогдашнему союзу местных писателей дал в своём стихотворении "Власть тьмы" (я привёл лишь отрывок из него) не критиканствующий со стороны, а – представляете?! – народный поэт, возглавлявший это сообщество пишущей братии. Назовите ещё хотя бы одного, решившегося на столь честный взгляд. По отношению к себе, прежде всего.
Вишневский работал много. Оттого и обилие поэм, которые не случайны, а задуманы – так мне кажется – всегда на определённом этапе жизни с вполне определённой целью. Он очень хотел остаться в истории марийской литературы одной из её крупнейших личностей. Удалось? Трудно сказать. Наследия вполне хватает. Если изучать его пристальнее, публично оценивать положительно и часто, то фигуру можно укрупнить и приподнять. Но кто этим займётся сейчас, когда марийских литературоведов (имею в виду остепенённых филологов) всерьёз не занимают даже ныне действующие писатели и поэты.
Из сочинений крупного жанра у Семёна Вишневского привлекает поэма «Лаксын и Эвраш». Конечно, это легенда, но всё равно познавательна. Пускай подлинное имущественное расслоение марийцев, по мнению учёных, произошло позднее описываемых событий (в XII – XV веках), поэма тем не менее полезна современному марийскому читателю национальным духом, описанием неизведанного, историческими версиями и даже именами героев – Яндук, Ялче, Яран... Отмечу также поэму «Главная работа» (1977 – 79 гг.). Она стала первой попыткой серьёзного художественного осмысления больших изменений советской (т. е. и марийской) деревни, в развитие которой власть начала вкладывать огромные средства. Это стало своеобразным творческим подвигом поэта, ведь, как известно, производственная тема не даётся никому (вспомним трагический пример А. Фадеева с его «Чёрной металлургией»). Сейчас в сельской местности Марий Эл происходят такие «тектонические сдвиги», безвозвратно уходит такой исторический пласт культурной, хозяйственной жизни, что говорить, писать бы об этом и поэтам, и писателям, и учёным, и публицистам. Да некому, судя по всему.
Семён Алексеевич, говорят, был очень правильным человеком как на людях, так и в быту. Тем более, наверное, считал, что вправе писать сатирические «вещи» в духе морализаторства. Критике и коллегам всегда казались излишне дотошными идеалистические поучения поэта. Но до самого конца жизни он не уставал «проповедовать» в духе христианской морали, хотя и не связывал это с религией. Я не случайно вынес в заголовок очерка строку из его стихотворения "Куда-то лечу": желание писать так, чтобы всегда оставаться в ладу с собой, было, мне кажется, его сильнейшим творческим кредо. Что же касается азбучных истин, то человечество могло бы уже давно понять: именно они даются труднее всего, потому нуждаются в многократном напоминании.
В последнее десятилетие жизни Вишневский увлёкся новым жанром – очень короткими стихотворениями, несущими определённую философскую мысль. (Из других марийских поэтов в этом преуспел Василий Горохов, упражнявшийся ещё до СВ). В связи с этим расскажу о небольшом эпизоде моей жизни. На одном совместном выступлении (кажется, в Новом Торъяле) Семён Алексеевич услышал вот это моё четверостишие:
Раз тополь, готовый вот-вот распуститься,
Смеялся над чёрной ольхой...
Но первая та расцвела бахромой –
Гордец принуждён был смутиться.
«А можешь писать в том же духе, но на марийском языке?» – спросил он, подойдя после выступления, пристально глядя на меня. В ответ я пробормотал что-то о невозможности для меня столь судьбоносного поворота. Но спасибо за случай. Единственный, так близко сведший нас на несколько минут. Потому запомнился.
Ранее "Марийская правда" публиковала материал Германа Пирогова о великом композиторе Андрее Эшпае.
