Этот моркинец – выдающийся поэт из когорты первопроходцев марийской профессиональной литературы. Если из славной тройки – Микай, Чавайн, Мухин – один, условно говоря, поэт-философ, второй – лирик, то Мухин тогда – со своим стихотворением 1906 года «Птички» – зачинатель сатирической поэзии. Эта гротескная «вещь» написана с таким тонким юмором, что просто поражаешься: надо же, как глубоко копнул, как интересно начал 15-летний подросток, взявшись за перо.
ПТИЧКИ
Мелких пташек слышен вязу,
В нём сидевших, шум и гам:
– Мы порвём ворону сразу...
– Да не страшен коршун сам!
В гущу их, как божья кара,
С неба ястреб камнем: бах! –
Словно не было базара,
Пусто стало на ветвях.
Хищник хвать одну и смылся.
Стая снова тут как тут.
Но в речах побольше смысла
Оттого, что птичий люд
Знать желает: что за птичку
Ястреб сгрёб средь бела дня?
Затевают перекличку,
Любопытствуя, галдя.
Ясно вскоре всей округе:
Воробейкина жену
Умыкнули...
«Так ей, злюке!» –
Пискнул кто-то.
…Ну и ну!
За год и четыре месяца до ареста, 17 ноября 1935 года, преподаватель Моркинского педтехникума Н. С. Мухин написал анкетную автобиографию. Автор приблизительно 500 стихотворений, более 20 пьес, переводчик романов «Чапаев» Д. Фурманова и «Мать» М. Горького даже такой сугубо официальный документ сочинил живым языком, интересным – в чём-то весьма поучительным – по содержанию.
За год до смерти отца, сельского учителя, хозяйство Мухиных в моркинской деревне Олыкъял, вместе с другими семнадцатью, сгорело. Заняв деньги, Семён Алексеевич с товарищами за осень и зиму к весне успел поставить домик в два окна на улицу, кладовку, холодную избу, стены хлева да недостроенные так называемые русские ворота. Но надорвался, умер. Коле шёл пятый год, двоим его братьям было и того меньше.
С появлением отчима прибавилось ещё четверо детей. Старшему доставалось больше всех. Несмотря на заступничество матери (отчего она осталась совсем без волос) и деда со стороны отца, дожившего до 97 лет, Николай стал изгоем семьи. То и дело избиваемый, выгоняемый в трескучий мороз на улицу, однажды висевший вниз головой в срубе колодца, он позднее назовёт тогдашнюю свою жизнь собачьей. Пастушил, рубил лес для богатеев, был подёнщиком на смолокурне.
Восьми лет пошёл в Аринскую школу. «Кафтан мой с откидным воротником был ветхим, – пишет он, – картуз плох, лапти ненадёжны, а мороз трескуч, до школы три километра. На неделю брал с собой каравай хлеба, делил его на шесть частей, тем и питался; не было даже картошки...»
И тут же следующим абзацем в воспоминаниях утверждается, что юный Коля Мухин тогда же влюбился в поэзию. Ну как после этого не поверить лауреату Нобелевской премии Иосифу Бродскому, который открыл для нас, что «поэзия – это видовая функция человека». Если уж суждено, то избежать её не удастся, несмотря ни на какие лишения и невзгоды.
РАДОСТЬ И ГОРЕ
О, это не ветер, а буря!
Не дождь это вовсе – гроза.
Не свист хулиганский, а пуля.
И выпавший град – не роса.
Всё минуло. Синее небо.
И арии радостных птиц:
О горестях помнить нелепо,
Лежать перед ликами ниц.
Беспамятство – ангел изгоя:
Скормить себя если нужде,
Спиваться, как многие, с горя –
Зачем тогда жить? Ну уж нет!
И всё ж лицедействовать тяжко,
Досталась судьбина когда,
Ремня её медная пряжка,
Почти без просвета года.
А солнце и туча – как пара,
За радостью – снова беда,
На тишь насылается свара,
В посевах взойдёт лебеда.
По левую руку – долина,
По правую руку – гряда;
Мгновенна одна половина –
Ужасно длинна маята.
1916
В жизнь будущего писателя, можно сказать, закономерно вторглась всё та же знаменитая Уньжинская центральная черемисская школа Тихона Ефремова. Мухин не обошёл её стороной. Вернее, однажды он и его друг Чолак Левей сбежали в Уньжу прямо с поля, где пасли деревенское стадо.
С 1907-го по 1915 год учительствовал. С 1915-го по январь 1918-го воевал рядовым на фронтах первой империалистической. Снова преподавал. Лишь на два года уходил в студенты общественно-литературного отделения Йошкар-Олинского агропединститута. Расстрелян 11 ноября 1937 года.
Как и Г. Микай, где бы ни учительствовал, не переставал писать стихи. Преимущественно – на злобу дня, как выплеск внутренних переживаний. У него есть, как у Чавайна, своя «Роща»; стихотворение написано в 1912 году, когда работал в Туруновской школе. В день ухода на войну «выплеснул» на бумагу стих «Оставайся с миром, родная моя земля!» О публикации же своих произведений до революции он мог только мечтать.
Несколько фактов из биографии сельского поэта, имевших для него особое значение:
- в 1909 году в своём сборнике «Марийские рассказы» Валериан Васильев опубликовал притчу «Йолагай ден Пулагай» («Лентяй и Неряха»), которую в Казань прислал ему Н. Мухин;
- Николай Семёнович явился организатором в 1929 году колхоза в родной деревне. Поверить нетрудно, так как колхоз был назван вполне подходяще для этого человека – «Поэтнур»;
- в 1936 году поэты К. Симонов и Е. Долматовский, командированные в Йошкар-Олу для того, чтобы перевести на русский язык эпическую поэму «Песнь о богатыре Чоткаре» С. Чавайна, Ш. Осыпа и О. Ипая, заодно перевели и мухинское стихотворение «Горе на горе»;
- несколько стихов Н. Мухина напечатано в антологии «Всемирная литература».
Жену поэта – Марию Степановну арестовали через двадцать пять дней после гибели мужа. От звонка до звонка отсидела она свои 10 лет в спецлагере под Архангельском.
* * *
Жаль, места совсем мало. Нелегко из нескольких очень хороших стихотворений Мухина, переведённых мной на русский язык, выбрать для публикации ещё лишь два. Какие? «Первый поезд» и «Время соловьёв»? Или призывные «Вперёд!» и «Проснись, народ!»? Пусть читатели проникнутся впечатлениями автора от двух исторических явлений. Всемирного, ставшего страшным бедствием для «маленького человека». И от времени утверждения революционного сознания в нашей стране.
ГОРЕ НА ГОРЕ
Глухая ночь. Горит лучина
В одном лишь домике едва.
Совсем один сидит мужчина,
Не может спать и час, и два...
Нарушил кто-то мир на горе –
Страшнее нет ему вреда:
Обязан дом оставить вскоре,
Уйти в солдаты. Вот беда!
На лавке, стареньком матрасе
Спят трое отпрысков его.
Не знают, что ни в коем разе
Не будет счастья. От всего –
От дум, от жалости – целуя
Родимых лица, плачет он,
В груди его клокочет буря,
И речь протяжна, точно стон:
– Ещё поспите! Но прервётся
Последний ваш спокойный сон,
Ведь должен я ещё до солнца
Уйти за самый горизонт.
Но как вам быть совсем без папы,
Ведь я вам мама и отец?!
Вот мать жива осталась кабы...
Над стуком юных трёх сердец
Сидит солдат, царя защитник...
Но кто спасёт его ребят,
Когда съедят последний ситник?
Никто не знает. Дети спят.
1916
ОДА ТОПОРУ
Мороз... А впрочем, что за разговор –
Работе нашей шуба не нужна.
В стволы врубайся бешеней, топор!
В дровах сейчас великая нужда.
Стальной ты, друг – и свой нам потому,
В лесу куда дороже серебра,
Хотя его ценней и на дому.
Иное время... Нового добра.
Металлом века стала ныне сталь,
И из неё отчасти человек.
А те металлы лично мне не жаль,
Теперь не надо – не было вовек.
Руби! И рук крестьянских не жалей,
Нужны и ель, и пихта, и сосна.
Чем яростней вгрызаемся и злей,
Тем быт скорей поднимется со дна.
1928
