Отмечу сразу: если автор, выдающий себя за поэта, не владеет даже основами версификации (в текстах не выдерживается ритм, то и дело отсутствует рифма или она – сплошь глагольная…), – то интереса к нему не возникнет. Правда, в отношении современных марийских авторов могу, как говорится, поступиться принципами. Дело в том, что на фоне их довольно однообразной тематики любая попытка – хотя бы попытка – освоить новые пространства поэтического осмысления мною воспринимаются чуть ли не с восторгом: «Надо же, удивил! Не ожидал…» На двух моих переводах одного автора я и продемонстрирую пример такого исключительного отношения.
Однажды с просьбой перевести его поэму «Шем лум саман» («Время чёрных снегов») ко мне обратился Александр Петров. Сказал, что читал её по радио, позже скинул запись на мою электронную почту. Я знал, он что-то там пишет, но текстов, доверяя мнению авторитетных для меня марийских поэтов, не читал. Видел одну постановку по его пьесе, от которой слишком веяло предпрошедшим. Не впечатлило качество и представленного текста, но… Но удивила неожиданная смелость замысла. На примере двух действующих лиц – русского правителя и марийского воина – показать почти одновременную смерть того и другого, связав это с событиями жестокого завоевания московским царём здешних, марийских земель. Допуская местами очень вольное обращение с историческими реалиями.
Почти тут же по прочтении пришла в голову мысль: за редкость содержания перевести текст стоит, но лучше в форме пьесы малой формы в двух картинах. Что я и сделал. Опубликовал в книге «Время вычитания» (2020). Предлагаю прочесть отрывок из первой картины пьесы.
…(Далее начинается монолог Ивана Грозного)
«В три года мне позволили быть князем:
на троне сидя, матери внимать, –
ведь власть, на время скинутую наземь,
княжна Литвы – она сгребла... Мне мать,
но, грех какой, в «мужья» взяла (да – рано,
отца забыв, презрев позор и стыд)
Овчину Оболенского, Ивана...
О, хватит, память! Сыт тобою, сыт!..»
Голос:
Качнулся царь, упёрся в стену скоро.
Иван:
«О, боже, что теснит мне грудь с утра?»
Голос:
Кресты кладёт испуганно да споро.
Вот-вот снега ворвутся со двора.
Сверлит глазами Грозный жуть ночную,
в палатах тени чует: вон в углу! –
ко лбу вновь вскинет руку одесную...
Уходит снова в память – как в хулу:
Иван:
«Царём я стал в 17... Скорой смерти
моей бояре ждали – понял я.
И жажда мести мне заместо тверди
была... И Бог был тоже за меня.
Вот бают: небо детям – сине-сине,
и каждый час им в радость солнца луч...
А я ребёнком был ли? Вечно в тине
интриг дворцовых, страхов, барских буч.
Боясь добычей лёгкой стать боярам,
не мог носиться всюду с ребятнёй,
сидеть на зорьке с удочкой над яром
посмел бы разве, пуганый роднёй.
Вся Русь была – подобная сиротке:
людей бояре резали, как скот;
по рекам крови – хоть плыви на лодке...
В народе зверь наглел за годом год.
Боярам вслед дворовые дурели:
и стар, и млад – за нож и за топор.
И я всё чаще вламывался в двери,
шутя палил царю не годный двор.
Но это позже... Маму отравили
сперва: в семь лет остался сиротой.
Помрёт щенок, враги алкали, или
добить, вломившись хищною ордой?
Я не вставал ягнёнком перед стаей.
А скоро стал ей вовсе не смешной.
Подрос когда, судьба предстала Настей,
моей голубкой, юною женой.
Как чистый воздух мне в резне и сваре...
(Анастасия люба и сейчас).
Но добрались с отравою бояре...
Нет, мало вешал, изверги, я вас!
Я, став вдовцом, в долгу-то не остался,
не ждал убийцам кары от небес...
Уж с тех грехов, наверно, бы не спасся.
И взял меня тогда, наверно, бес.
Им наслан мне в товарищи Малюта.
Заржали кони, чувствуя грехи.
И знатного ли, подлого ли люда –
катились с плахи снятые верхи.
Голов боярских вывели без счёту,
был каждый прикасаем на Руси.
Детей и тех пожгли в угоду чёрту –
и снятся мне... О, Господи, спаси!»
Нельзя сказать, что перевод не понравился Александру. Разве что звучание на русском языке несколько испугало его. Впрочем не его первого, мне это слишком знакомо…
История имела продолжение. Теперь тот же автор захотел иметь перевод поэмы «Курныж» («Коршун»). Я долго примеривался. Вновь из-за масштаба замысла (вполне возможно, идея могла прийти к А. Петрову после прочтения, скажем, «Фауста» Гёте). Жаль, до приемлемого осуществления, судя по состоянию текста, было ещё далеко. Не хотелось выступать в роли критика, но и помочь как-то надо было. Потому – больше для себя – перевёл только вступление: пусть автор увидит, в чём и куда ему двигаться…
КОРШУН
Из поэмы. Вступление
В мой дом внезапно постучали
в глухую полночь октября...
ЧтО эти звуки означали,
о чём-то смутно говоря?
Лежал без сна я. Озирался:
спокойно было всё кругом.
А пульс заметно учащался.
Не смея думать о плохом,
внушался: ветер за окном.
Но стук внезапно повторился!
Он убыстрился – и теперь
незваный гость почти ломился...
Как, право, выстояла дверь?
Возможно, кто-то ночью тёмной,
испугом праведным ведом,
плутал, сойдя с дороги торной,
и в первый – мой – стучится дом?
Да в нетерпении при том.
Тревоги образ был так ярок,
что приказал себе: вставай!
Свечу зажёг. Держа огарок
и хлеба целый каравай,
я вышел в запертые сени,
молитву истово шепча.
Стук прекратился. Взвились тени,
но их отбросила свеча.
Запор лишь снял – в дверь тотчас ветер
влетел, задул мой светоч вмиг,
на голос в темень не ответил,
зато во всё кругом проник.
Во все я стороны вгляделся
и даже вышел за порог:
кто если был – куда он делся,
ведь вымок, верно, и продрог?
Не дай мне, Бог, таких дорог!
Вновь запер дверь. В уютном доме
почти не слышен бури вой.
Разделся, лёг и в полудрёме
уже я вижу сон другой...
Но явно вновь стучатся где-то!
Очнулся: ...чу, теперь – в окно.
Как будто родич с того света
тихонько просится... Одно
опять же мучает: он кто?
Стучит, быть может, дождь-проказник,
в насмешку сон мой гонит прочь?
Иль тёмных сил сегодня праздник...
Подумал только – тут же ночь
окна откинула две створки –
и тесной горницы в предел,
сорвав испуганные шторки,
огромный коршун залетел!
Круги стал делать из петель.
О, боже, мало ночи, бури,
в дому погасшей вновь свечи –
теперь от влезшей чёрной дури
сам Ад танцует от печи!
Предел всё тоньше, вот уж узок –
и я, отбросив всякий страх,
поймал, схватил мертвящий сгусток
и прищемил в своих руках:
ты, птичка, тут не при делах!
Сел коршун, стих. Пронзая взглядом,
точась, как сажей, чернотой,
чужого силу чуял рядом –
кто был не с ним, а за чертой.
Вот каркнул, глядя прямо в очи:
– Коль, веру в Бога сокруша,
ты, смертный, внемлешь Тёмной Ночи,
то враз очистится душа.
– Не верю! – молвил тут уж я.
Тогда, сверля глазами пуще,
топорща перья, бает он
почти что вкрадчиво, певуче –
как для доверчивых ворон:
– Стань Тёмной Ночи повелитель!
Сам Хаос – твой отныне раб!
Будь Каин, коих свет не видел:
и Ад к рукам вконец прибрав,
ты властвуй, всё и всех поправ!
На сердце чуя тяжесть, всё же
я взял протянутый мне Жезл.
Мы с птицей стали в чём-то схожи –
и на плечо мне коршун влез,
глядим в Тот Свет, огромный лагерь:
там близких мне умерших сонм...
Сам Гавриил архи-архангел
ко мне с поклоном... Есть резон
мне в новой роли, раз и он.
– Ну, я владыкой стану Ночи, –
пытаю птицу. – Бьёшься ты
какого чёрта что есть мочи?
Чем я обязан за бразды?
На что предъявишь тут же счёты,
что пустишь в чёрные дела?
Что есть за всё мои расходы,
какая часть меня б ушла?..
И каркнул так, что вжались своды:
– Святая чистая душа!
15.12.15
