Да, со временем мои литературные предпочтения менялись. Обрушившиеся на нас в годы перестройки книги запрещённых авторов нещадно корректировали литературные вкусы. Столпы Серебряного века, вновь открывающиеся поэты-современники, начиная с Бродского и Ахмадулиной (она, между прочим, первая из четырёх жён Евтушенко), несколько заслонили заветное имя. Но неизменного интереса к нему вытравить не могли. Состоявшееся на днях 90-летие со дня его рождения – это счастливый предлог вспомнить о выдающемся русском поэте.
Двадцать лет назад мне довелось говорить о нём с сыном Константина Симонова Алексеем, в то время секретарём СЖ России. Обедали в йошкар-олинской «Подкогольной» – той, что за национальным драмтеатром – и, отставив журналистские дела, вдруг заговорили о литературе. Я знал, что мама моего собеседника когда-то заведовала секцией поэзии в редакции журнала «Москва», где в 60-е Евтушенко публиковали, пожалуй, чаще всего. Кстати, именно там в 1982 году напечатан его первый роман «Ягодные места».
Алексей Кириллович заметил: Евгений был хорош ранний; мог бы вырасти в великого русского поэта, когда б не ударился в публицистичность, не стремился отвечать рифмой на каждую злобу дня… Если б, отставив этикет, я решился возразить уважаемому гостю, то сказал бы, что гражданственность во все времена не умаляет писателя, а умножает его ценность. А «любитель чистого искусства», любой, при желании найдёт среди тысяч стихотворений поэта немало настоящих шедевров: «Идут белые снеги…», «Со мною вот что происходит…», «Дай Бог!», «Людей неинтересных в мире нет…», «Молитва»…
Я очень долго жил с ощущением вины перед Евгением Александровичем. Как же так, упрекал себя, пишешь посвящения другим, менее близким авторам, а сказать о нём слов не находишь. Усложняла задачу, наверное, многогранность талантов Евтушенко: поэта, прозаика, переводчика, режиссёра, сценариста, публициста, актёра, фотохудожника, международного деятеля со связями на уровне некоторых глав ведущих стран мира… Наконец, в сборнике «Тринадцатый апостол» 2007 года мне удалось из понимания любимого автора выразить какую-то, очень небольшую часть:
ЕВГ. ЕВТУШЕНКО
Нет, не зря вертался в «Детский сад»,
то и дело ездит в ту же Зиму –
как набраться лампе керосину,
как зажечься, чтобы написать.
Я люблю их нервные узлы –
строк упругих, будто с желваками;
то суровы с проклятыми нами,
то совсем отчаянны и злы.
Лучше б знать сокурснику, при ком (!)
он назвал их автора паяцем –
я не тронул морду эту пальцем,
а заехал в ухо кулаком.
Я бросался в драки и потом,
за поэмы вместе отдувался…
Всё равно от дисканта до баса
звуки их заполнили мой дом.
В том и суть: родные голоса
всё ведут по улицам поэта,
где примерно поровну как света,
так и тени тоже полоса.
Не сильна начитанностью власть
и нестоек нынешний читатель;
братья мы, да он из братьев Авель,
так легко от рук неверных пасть.
Но бессрочен веры, видно, срок,
верности как первому поэту…
Тридцать лет, как Вашему портрету
был обещан лепет этих строк.
Несколько лет назад знакомые, бывшие проездом на сибирской станции Зима, сфотографировали для меня тамошний дом-музей поэзии, который и олицетворяет сейчас связь Евтушенко с родиной. Он бывал в его стенах. Хорошо, что снимок наудачу сделан зимой.
Однажды поэт явил мне себя очень нежданным образом. Во втором отделении очередного нашего поэтического вечера в СТД актёрам надо было прочесть по одному любимому стихотворению. У некоторых это вызвало затруднения, и, чтобы как-то воодушевить молодых людей, я сказал, что тоже прочту заветное. Почему-то сразу на ум пришёл старый, 1968 года, евтушенковский текст, который, как выяснилось, помнил почти весь…
БЛАГОДАРНОСТЬ
Она сказала: «Он уже уснул!», –
задернув полог над кроваткой сына,
и верхний свет неловко погасила,
и, съёжившись, халат упал на стул.
Мы с ней не говорили про любовь.
Она шептала что-то, чуть картавя,
звук «р», как виноградину, катая
за белою оградою зубов.
«А знаешь: я ведь плюнула давно
на жизнь свою. И вдруг так огорошить!
Мужчина в юбке. Ломовая лошадь.
И вдруг – я снова женщина. Смешно?»
Быть благодарным – это мой был долг.
Ища защиты в беззащитном теле,
зарылся я, зафлаженный, как волк,
в доверчивый сугроб её постели.
Но, как волчонок загнанный, одна,
она в слезах мне щёки обшептала,
и то, что благодарна мне она,
меня стыдом студёным обжигало.
Мне б окружить её блокадой рифм,
теряться, то бледнея, то краснея,
но женщина! меня! благодарит!
за то, что я! мужчина! нежен с нею!
Как получиться в мире так могло?
Забыв про смысл её первопричинный,
мы женщину сместили. Мы её
унизили до равенства с мужчиной.
Какой занятный общества этап,
коварно подготовленный веками:
мужчины стали чем-то вроде баб,
а женщины – почти что мужиками.
О, господи, как сгиб её плеча
мне вмялся в пальцы голодно и голо
и как глаза неведомого пола
преображались в женские, крича!
Потом их сумрак полузаволок.
Они мерцали тихими свечами...
Как мало надо женщине – мой Бог! –
чтобы её за женщину считали.
В 90-е, когда ещё мог себе позволить, я так и не смог ни разу попасть на его знаменитые творческие вечера в легендарном зале московского Политехнического музея. Оказалось, для этого надо было или быть москвичом, или сильно готовиться загодя.
Евтушенко, безусловно, мастер по части поэмы как жанра. В отличие от Ахматовой и Пастернака, у него не было (так, во всяком случае, кажется) сомнений относительно тем и «накопления требуемой массы материала и решимости». Впрочем, Евгений Александрович всегда был очень активным выездным в любую точку земного шара и впечатлений имел с избытком.
Иногда начинающему стихотворцу – если тот упоминает в ряду читанных Евтушенко – я предлагаю задачку: прослушай две строфы из одной его поэмы и скажи её название. Вот эти куплеты:
…Бывает ностальгия и во рту.
Порой, как зверь ощерившись клыкасто,
пью, разболтав водой, зубную пасту,
поскольку она тоже на спирту.
…Недавно, в белокаменной греша,
я у одной любительницы Рильке
опустошил флакон «Мадам Роша»,
и ничего – вполне прошло под кильки.
Конечно, рядом с текстами «Братская ГЭС», «Казанский университет», «Мама и нейтронная бомба», «Голубь в Сантьяго»… восемь строк из «Северной надбавки» могут сбить с толку, но именно эта поэма – моя любимая.
Всегда был и остаётся острым интерес исследователей к истории взаимоотношений Евтушенко и Бродского. Иосиф оставил нам много нелестных отзывов о собрате по перу. В том числе в беседах с небезызвестным писателем Соломоном Волковым. Его «Диалоги с Евгением Евтушенко», многими ожидавшиеся с интересом и опасениями, состоялись только в 2012 году, когда наиболее посвящённых из круга равных поэтов не было уже в живых. Посмотрев октябрьской ночью 2013 года на Первом канале одноимённый документальный фильм Анны Нельсон, я в сильном волнении экспромтом выдал вот это…
К ЕВТУШЕНКО
Как всесильна у наших к стукачеству тяга:
вот и ты уподобился, брат мой Евгений,
доведя до хандры, до тоски, до напряга...
Есть вопросы, по коим не на-доб-но (!) прений.
Раз ни Белла теперь, ни Андрей, ни Иосиф
не услышит уже, не поймёт, не рассудит,
не вздохнёт с укоризной сидящим напротив:
«Не мечи Слово мелконьким бисером... Будет...».
Не к своим, не к своим ты, поэт, обращался –
и в приязни понятна подспудность нам, зрячим...
И в ночи на излёте начального часа
я и образ любимый беззвучно заплачем.
25.10.2013
Жалею ли сейчас о написанном тогда? Нет. Потому что не изменились ни оценки, ни моё соучастие с именами, ни моё сопереживание с героем стихотворения. Короче говоря, поэт Евгений Евтушенко по-прежнему мой и со мной.
…Из последних его книг у меня на полке стоит сборник «Можно всё ещё спасти…» Что спасти, от чего? Там, конечно, нет прямого ответа на вопросы. Но догадаться, понять можно. Я вынес в заголовок этого небольшого эссе лишь часть его знаменитой строки «Поэт в России больше, чем поэт». Не уверен, что ныне он написал бы то же, что не засомневался бы в безусловной авторской правоте.
«Марийская правда» также предлагает почитать статью к 70-летию артиста, журналиста и композитора Тимофея Петухова.
