Объединяющие признаки современной марийской поэзии – это непритязательность, простота формы и повествовательность подавляющего большинства текстов. Неслучайно авторы гордятся – можно сказать, меряются – большим количеством своих текстов, на которые написана столь же незатейливая музыка (часто – не профессионалами). Поэт, ощущающий себя поэтом, в лучшем случае не придаёт этому обстоятельству большого значения. Хорошо помню времена, когда такие авторы, как Рубальская, Резник и подобные им, со смущением отнекивались от того, чтобы их публично называли поэтами. И ссылались на признанные авторитеты: …вот они – да, Поэты.

Нельзя сказать, что все представители сегодняшней местной литературной тусовки заняты лишь воспроизведением глубоко личных переживаний, что они, подобно йогам, самоустранились от важностей бренного мира. Нет, иные улавливают его перипетии и даже иногда пытаются сказать об этом своё слово. Успех зависит от меры таланта, решимости, интеллекта, присутствия в общественной жизни… Современность читается в стихах Геннадия Сабанцева и недавно изданной книге Игоря Попова, в некоторых текстах Алёны Яковлевой, Раисии Сунгуровой, Зои Дудиной…

Для пущей убедительности обращаю внимание читателей на сборник Валентины Изиляновой 2018 года «Корным шижын илаш» («Жить с чувством дороги»), в котором, кроме марийских текстов, 72 стихотворения – в переводе на русский язык. Они-то и позволяют мне говорить об авторе как о современном человеке с пытливым взглядом на окружающую действительность, как о тонком лирике с социальной позицией сопереживающего, сочувствующего гражданина.

  Первые переводы стихов Валентины я делал по сборнику 2005 года «Йÿк ото» («Роща голоса»). Своим выбором и позднее – очерком о поэтессе во втором томе «Антологии марийской поэзии в переводах Германа Пирогова» дал понять, что мне не по душе излишняя камерность Изиляновой, что принадлежностью к троице выделяемых в литературе имён – Эсаулова, Иванова, Изилянова – могла бы, просто обязана смелее выходить в своём творчестве за рамки ограниченного пространства. Прошло немало лет, и однажды в телефонном разговоре Валентина как бы между прочим проговорила: «А знаете, я ведь сейчас пишу совсем по-другому…» Сказано было так, что не запомнить было нельзя. Интерес к предстоящей книге усилился сообщением, что в ней будут стихи на русском языке, и просьбой перевести ещё три десятка стихотворений из последних сочинений. Тексты для переводов, как всегда, выбирал сам, потому имел возможность в общем оценить всю рукопись, с особым тщанием – лучшие тексты, поскольку только такие беру в работу.

Валентина Михайдаровна родилась в деревне Андреевка Мишкинского района Башкирии. Как многие способные к литературному и иному художественному творчеству восточные марийцы, приехав за высшим образованием в нашу республику, тут и осталась. Но сильнейшая социальная струя её поэзии по-прежнему связана с родными местами. Иначе и не могло быть. Я уже писал, что национальная поэзия мари связана прежде всего с крестьянским бытом и сельскими пейзажами. Даже сейчас, вопреки урбанизации. Мне интересно усмотреть, считается ли современный национальный поэт с радикальными изменениями в деревне, пытается ли осмыслить их.

У Валентины Изиляновой «любовь к отеческим гробам» грустна торжественно, признания родине вплетены в венок красивых образов и высоких чувств. Почитание и священный трепет испытывает она, когда очередная редкая встреча с родными местами поразит её буйством красок и голосами памяти…

МЁРТВАЯ ДЕРЕВНЯ

Старея, судьбе там покорны, как року,
Там травы ветров отвечают и вздрогу.
Вполголоса крикнет, не может смелее,
Деревня мне издали: «Будь поскорее…»
Что не отпускает – то верности вызов!
Одна наполняю я памяти кузов.
Весь мир мне угоден – что ныне подснежник
Там звоном и видом не менее прежних.
Спущусь если к речке, отдамся волне,
То буду легка и здорова вполне.
Каких (!) голосов там слышны переклички:
То песни – то плачи, то свадьбы – то стычки…
Из вечности глянут там мама и папа,
Когда ухожу я… И, словно до трапа,
Проводит к шоссе, напевая про это,
Подбитой деревни весёлое лето.
Вдруг вспомнить –
как в кузов набрать землянику,
Как странствовать долго по каждому мигу.
…Любя березняк, где звенит колокольчик,
Любить я училась как ближних, так прочих.

ПОЛЕ

Оно уже тем свято, что кормило.
Просторно было, как и ширь над ним.
И птиц его язык звучал премило…
Забыт теперь. Боюсь, не сохраним.
В былом хлеба сплелись с высокой лирой,
Велась стиху подобно борозда…
И что оно теперь осталось сирой,
Тревожусь за марийцев: н е с п р о с т а.
Покуда май, отметят взоры ландыш,
Поздней – крапиву лишь да лебеду.
Из книги жизни выпало, как вкладыш –
И чую, что народу на беду.
Как меж могил, тут ходят тени предков.
Объяв, исчислив меру пустоты,
Возможно, нас считают за абреков
Или щадят: «До глупости просты!»
Гумно, тропинка, зреющее поле…
Да как живём мы с этим на разрыв?!
…Есть, кто сейчас с тобою тоже в горе.
Они беззвучны – плачут не навзрыд.

* * *

Свинцов у времён омерзительных ливень.
Но встанет на родине всюду окрест
Сиренью и яблоней взбитая кипень –
Поверишь: отдушина есть.
Деревня – окраина пенного моря;
И жмётся и прячется где-то плетень,
Уже не пытается, вздоря и споря,
Отбрасывать жалкую тень.
Дар божий ей впрямь разливанное буйство –
В пыльце утонувшей почти что пчеле,
Живым средоточием нашего чувства
Цветка на высоком челе.

Лет пять – шесть назад в Москве издавалась антология поэзии народов России. По рекомендации коллег из Чувашии и Татарстана составители обратились ко мне с предложением подготовить тексты и предваряющую статью в раздел Марий Эл. Материал был уже представлен, когда моё участие в проекте тут посчитали недостаточно солидным, дело поручили другим, но часть моих переводов всё же использовали. Валентину Изилянову, помню, очень удивило, что Москва «из её стихов почему-то выбрала «Чёрную бабочку», представленный мной перевод стихотворения «Шем лыве». Видимо, посчитала отбор не самым удачным. Как мог, я постарался объяснить, в чём ценность данного стиха – в редкой для марийской поэзии сложности. Судя по всему, поэтесса заставила себя вникнуть во все нюансы и перевода, потому что вскоре позвонила и радостно сообщила, что «всё разобрала и теперь выбор составителей понятен».
Предлагаю переводы двух самых «многослойных», на мой взгляд, стихотворений Изиляновой. Обратите внимание, на каких тонких образах идёт описание обыкновенного насекомого и очень обыденного цветка и как удаётся связать это со сложными высказываниями высокого порядка. С одного раза понять стихи, конечно, не получится…

ЧЁРНАЯ БАБОЧКА

Гостья открытого настежь окна,
Просто хозяйка цветущих обочин,
Чёрная бабочка смотрится очень.
Странная дама. И вечно одна.
Вольная, листик на чистом ручье,
Ложная (?) синего неба тревога;
Можно подумать: она – от Стрибога, –
Вон как спокойно сидит на луче.
Круг непонятный вокруг головы,
В центре – источник неслышимой речи.
Может, по горюшку близкому свечи –
Крылышки эти? Не знаю, увы.
Ночи оторван был кем кашемир?
Сила ужасная мне наговора?
Но и на чернь её, знаю, убора
Капнет цвета многоцветный наш мир.
Вот и летела бы, чёрного знак,
В этом явлении, лучше недолгом,
Став потревоженной всё же восторгом,
Меткой на белом в густой березняк.
Так улетала бы, часто дыша,
Лета бросая жару, середину,
Чья-то, почти головёшка, душа,
Чувствуя взгляд опаляющий в спину.
Чёрная бабочка, будишь, как звень,
Отзвуки сердца, с тобой в резонансе.
Быть даже в лёгком мне надо ли трансе –
Может, ты бабочки белой лишь тень?
Версий последний теперь завиток:
Ветром упорно сносимый на север,
Ищет покинутый, кажется, стебель
Сорванный где-то на юге цветок.

АСТРЫ

Нет, не лета, а белого света исходы...
Слава богу, пейзажам замытым сродни,
Вдруг уставятся в тусклые низкие своды
Тишины озарившейся звёзды – о н и.
Как богат и как тонок их выбор с дарами,
И, цвета, полутоны волшебно меча,
Греют взоры победными всюду кострами...
И надёжна в отдельности каждой свеча.
Им, прохладные дни полюбившим, и ночи,
Иней выпростав, рано желали конца –
Не забылись во сне, и спокойны их очи,
Не отводят от шалого ветра лица.
Душам тонким – как чьи-то послания свыше
Эти скромные странные россыпи звёзд,
На ковре их, никем не прочтённой афише,
Ткутся тех имена, кто за тысячи вёрст.
Чей тернист был так путь, что, себя забывая,
Гордый опыт, как выкройки, сеют в цветах
В пору сумрачных мыслей землянам из края,
У которого люди на самых задах.
...Нет, второе дыхание ищешь не там ты,
Горячась, суесловя – и нету вестей.
Эх, душа, погляди: это умных цитаты
Так волнуемы ветром и речью своей.
Век наш тоже – как году три месяца лета.
Мир грубеет – мы любим всё больше печаль.
Я купила цветы – из большого букета
Полный вдох, как царицу, меня увенчал.
Пусть зима запрягает лихие норд-осты
И белёсого облака мёрзнет анфас,
Ведь живые мерцают в руках моих звёзды
Наудачу, на веру, душевный запас.

Валентина училась в Москве на Высших курсах при Литинституте. Узнав, что на семинаре выдающегося советского поэта Юрия Кузнецова, подумал: можно не сомневаться, вкус к языку он ей привил, поэтический слух – поставил.

• Читайте также воспоминания Германа Пирогова о знаменитом флейтисте Виталии Шапкине