* * *
Привычные вопросы.
Житейские дела.
Блестят в телегах косы.
Ревет бензопила.
Щенок в крапиве рыщет,
Пугая сонных кур.
Строгает топорище
Сосед мой, табакур.
Промчался председатель
На «газике» в поля.
Дед лодку конопатит,
Кипит в горшке смола.
Печален в разговоре
Опрятный инвалид:
«А счастье-то не горе.
Само не привалит...»
Обыденные вещи.
Знакомые слова...
Без них и мир не вечен,
Природа не жива!
В бытность мою мне довелось направлять работу литературных объединений в трёх районах республики. Самыми желанными были встречи с писателями и поэтами, часто и охотно приезжавшими из Йошкар-Олы. Как правило, всюду их двухдневное пребывание шло по одной программе: семинар-совещание с местными авторами в редакции районной газеты, совместные выступления в трудовых коллективах и большой поэтический вечер в Доме культуры райцентра, завершавшийся дружеским застольем.
В один из дней осени 1967 года поэты Владимир Панов и Сергей Макаров, командированные марийским Союзом писателей, приехали в Морки. Уже темнело, потому начали с третьего пункта программы – выступления в Доме культуры.
Зал хорошо принял Макарова, знаменитого впоследствии ленинградского поэта, которого судьба на время закинула в наши края. Много позднее он в предисловии одной из своих книг переводов напишет: «В 1967 году я, двадцатишестилетний поэт, переводчик и журналист, жил в столице Марий Эл – марийской республики – городе Йошкар-Оле, что в переводе на русский значит «красный город», а, значит, красивый. Работал я там в молодёжной республиканской газете, переводил на русский язык стихи и поэмы своих современников – марийских поэтов, многие из которых были моими хорошими друзьями. Кстати, рекомендацию для вступления в Союз писателей мне давали поэты: Всеволод Рождественский, Виктор Боков и народный поэт Марий Эл, лауреат Государственной премии России Миклай Казаков».
Вспоминает Владимир Панов:
– Вслед за моим и Макарова выступлениями объявили местного автора: свои стихи прочтёт Александр Сычёв, корреспондент районной газеты. Вышел красивый юноша, несколько стеснительный, с выразительным взглядом тёмных глаз и светлыми волосами, чубчиком спадающими на лоб. Я впервые видел его, ничего о нём прежде не слышал. Тем сильнее впечатлили его стихи…
Но что из ранних «вещей» Сычёв мог тогда прочесть? Гадать бессмысленно, доверюсь наитию. Вот два начальных стихотворения из его первого, прижизненного сборника «Ржаной горизонт»:
ЗАЧИН
В ночь полям осиянным
Космос ласковый снится.
Колос в колос ударит –
Высекает зарницы.
Веет с неба и с нивы
Благодатным озоном.
Полонён-окольцован
Я ржаным горизонтом.
С детства знаю я песни
Деревень солнцеликих.
Эти песни, как эхо
Всех свершений великих.
Эти песни простые –
Незабвенны и святы.
С ними – в праздник сподручно,
И сподручно – в солдаты.
Как река родниками,
Я тобою жив буду,
Отчий край ненаглядный –
Ржанорусое чудо.
И как высшее благо
Завсегда я приемлю:
Жить-любить всею кровью
Этот мир, эту землю!
В НОЧНОМ
Над землёй несчётно древней
Ночь медлительно плыла,
На крутом холме деревня,
Погасив огни, спала.
Стлалось эхо над обрывом,
Падал в травы звяк удил,
Коростель скрипел надрывно,
Как будильник заводил.
Ночь горазда на причуды:
Тени к речке погнала.
Просвистит впотьмах пичуга –
Словно тонкая стрела.
Переждав часы намаза,
Бляхи срезавши с узды,
Крался месяц узкоглазый
Сквозь ракитовы кусты.
Мы сидели на сугорье –
Удалая детвора, –
Будто ратники в дозоре
У сигнального костра.
По окончании вечера гостей увёл к себе знаменитый поэт-моркинец Осмин Йыван. Застолье состоялось у него. Но назавтра командированные в редакцию всё же пришли и обещанная творческая встреча с местными авторами продолжилась в форме семинара-совещания. Панов, известный своим внимательным отношением к молодым талантам, вконец утвердился: 20-летний студент-заочник пединститута Саша Сычёв на редкость самобытен и, судя по всему, автор с большим будущим. Они с Макаровым убедили Александра перевестись на очное отделение: надо быть в центре культурной жизни, ближе к литературным изданиям и издательству. Семья Владимира Михайловича, жившая в 3-комнатной квартире, на первое время приютила парня у себя. Жена готовила нам вкусные супы, вспоминает Панов, из пакетиков таких, со звёздочками… Однажды Саша, придя с лекций, объявил: съезжаю от вас – дали место в общежитии.
Сычёв после этого прожил ещё десять лет, умер в тридцать. Работал в молодёжной газете, в редакции журнала «Политическая агитация».
КОГДА я вглядываюсь в фотографию этого человека с открытым, каким-то беззащитным, как мне кажется, взглядом, то всегда задаюсь одним и тем же вопросом: почему он так внезапно поздним ноябрьским вечером 1977 года в тапочках на босы ноги пошёл к проруби в Кокшаге?
Не знаю и никогда не буду знать. Больше в происшедшем понимают те, кто относительно долго дружили с ним, занимались одним с ним делом… В. М. Панов говорит, что при вскрытии у Александра обнаружили в голове злокачественную опухоль, которая отравляла и определяла его состояние на протяжении многих лет. Что часто, сидя за рабочим столом, он рисовал одно и то же – предметы убийства: винтовки, ружья, автоматы, ножи… Что был одержим приступами внезапного страха… Что незадолго до кончины его уже спасали от смерти – когда выпил уксусную кислоту.
Его нашли не сразу, так как было непонятно, куда он мог уйти, где искать. Искал и поэт Александр Смоликов. Ведомый очередной догадкой, пришёл к проруби и сам же, зацепив, вытащил багром тело друга.
Каково место Сычёва в череде русскоязычных поэтов республики? 86-летний Панов, двадцать с лишним лет работавший литконсультантом Союза писателей, знающий литературные процессы в Марий Эл за полвека, из них выдающимися считает троих. В том числе Александра Фёдоровича Сычёва.
Читая его сборники, без труда отмечаешь сходство строк со стихами Николая Рубцова. Те же темы, интонации, та же боль за невольно замечаемые потери… Сычёв так и не вписался в городскую среду, мыслями и устремлениями оставался там, где «маяком – головастый подсолнух», где «над флотилией изб – кораблей пятистенных – паруса тополей…»
ПАРУСА ТОПОЛЕЙ
По дороге иду,
По ухабистой, древней.
Бойкий ритм городов
Мне тоски не залечит.
И, как будто, не я
Ухожу из деревни,
А, как будто, она
Уплывает далече.
Над флотилией изб –
Кораблей пятистенных –
Паруса тополей
В жарком мареве тают.
Словно мачты виднеются
Телеантенны,
Над лужайкою чибис,
Как чайка, летает.
Оглянусь-погляжу,
Как в желтеющем море
Светит мне маяком
Головастый подсолнух...
Лет с десяток пройдёт –
На последнем подворье
Лемехами порежутся
Корни черёмух.
Уплывает деревня...
Куда уплывает?
Скирды в поле толпятся,
Как будто торосы.
Забывает деревня,
Кого забывает?
Вероятно, своих,
Но сбежавших «матросов».
Приезжают они –
В одиночку и вместе,
Наезжают они,
Франтоватые гости, –
Кто на праздник спешит
Пировать-куролесить,
Кто читать письмена
На зелёном погосте...
Рожь глядит васильками
Вослед мне сурово,
От полынного ветра
Горбушка прогоркла.
Побежала дорога
В долину с пригорка –
Мне уже не видать
Крыши отчего крова!
Уплывает деревня.
Куда уплывает?
Далеко-о!
Путь в былину не лёгок,
не быстр…
В море ржи
Паруса тополей провожает
Не гармонь,
А заезжий
шумливый транзистор.
