АВТОР: ГЕРМАН ПИРОГОВ
Эх, зря пообещал Марине Копыловой, в связи с изданием сборника её рассказов «Девочка, которая разговаривала с ветром…», что в «Беседке» опубликую не только парочку небольших рассказиков, а и мой отзыв в целом о книге. О книге, где на 213 страницах напечатаны 23 рассказа и одна маленькая повесть. Не получится «в целом». Тогда пришлось бы отказаться от рассказов. Это уже чересчур. Да и глупо.Во-первых, рассказы и сами скажут кое о чём из того, на что хотел бы обратить внимание читателей. Во-вторых, никакая газетная рецензия не охватит столь большой литературный материал. В-третьих, получив по электронной почте «Рассказ о Боге» в черновом варианте и сравнив с книжным текстом, убедился: детский писатель Марина Копылова по-настоящему работает над словом: читая и правя, читая и правя… И добивается лучшего. Столь кропотливая работа сама по себе уже достойна похвалы.
Несколько замет. Такую книгу – автобиографическую – могли бы написать, наверное, многие. Если бы хватало знания языка, если бы имелся свой литературный стиль, если бы ретроспективное зрение увязывало картины и смыслы, делая личное общественно значимым…
«Героиня и рассказчица всех историй – девочка в возрасте от полугода до 14 лет», – написано в аннотации книги. И далее: «Традиционный для русской литературы жанр «записок» в данном случае имеет «референс» к рассказам Виктора Голявкина и, отчасти, Виктора Драгунского. Использованное здесь иноязычное слово имеет такое множество значений, что сильно затемняет смысл сказанного. К примеру, сами тексты Голявкина и Драгунского вполне могли бы послужить референсом при написании такой книги, как у Марины.
Но я о моём восприятии. Видимо, сказался возраст: читая, то и дело вспоминал напрочь врезавшиеся в память рассказы Николая Носова (умер в 1976 году) – «Мишкина каша», «Фантазёры», «Живая шляпа», «Клякса» (как замечательно этот текст перекликается с «Промокашкой» из книги Марины)… Рассказы Николая Носова частично описывают его детство, отношения со сверстниками, их мечты и фантазии о будущем. Но ведь из того же – из воспоминаний – выросли и рассказы М.Копыловой. Хотя отмечу одно существенное отличие между этими двумя авторами: детали и нюансы у Марины зачастую выводят на критическую социальную оценку – опосредованно, по ассоциации…
К публикации я выбрал два рассказа. Для книги в целом они не самые характерные. Но между ними есть связь и явная – по теме, и скрытая – по тому, что проистекает из пояснения под названием книги: «Рассказы для взрослых детей». Мы ведь привыкли отделять детей от взрослых, а тут они почему-то сведены в одно. «Рассказом о Боге» книга заканчивается, а после «Акварели» Марина Леонидовна, по её словам, неслучайно поместила маленькую повесть «Эти глаза напротив» о счастливом детстве в шести эпизодах: надо было дать читателю «немного прийти в себя».
Настоятельно рекомендую рассказ «Поход». Автор там предстаёт уже не девочкой, а взрослой мамой одиннадцатилетнего мальчика.
Книга хорошо иллюстрирована множеством фотографий из 60-х и 70-х годов прошлого века, рисунками, коллажами.
Рассказ о Боге
Лиде, моей двоюродной сестре, было тридцать, а мне три года. Однажды мы с ней спали на большой железной кровати в доме дедушки Ивана, на Луговом переулке. Больше в доме никого не было, в окна шёл тихий свет.
И вот мне в голову пришла такая мысль… Такое многим приходит, но они потом забывают...
Вот я вытянула вверх перед собою свою левую руку с радужным круглым родимым пятном пониже сгиба локтя и увидела, какая она округлая, с упругой загорелой кожей, красивая...
А когда-то эта кожа сморщится, и тогда я состарюсь, как дедушка, или даже умру, как бабушка Марья, которую я никогда не видела… Меня тогда положат в гроб, как бабушку на фотографии, встанут все с краю рядком, постоят, а потом гроб закроют крышкой и забьют. Гвоздями…
У нас в доме ещё никто не умирал, откуда мне эта мысль пришла в голову?! Не знаю, но я представила, как рука моя превратится в «ничто»… В землю… И так вдруг мне стало себя жалко!
И я зарыдала!
Лида проснулась от сырости, когда я уже ревела взахлёб:
– Ты чо? Марин! Да чо ты ревёшь-то?! Чо случилось с тобой?! Чо хоть ты?!! – трясёт меня, обнимает.
А я повторяла, помнится, только:
– Умру... Умру ведь я! А я не хочу! Я, Лидочка, не хочу! Не хочу умирать! Не хочу! Не хочу-у-у...
– Ну, и не умирай! – разозлилась Лида.
– Ну, и не буду!
Я сунулась носом в её перовую подушку и измочила насквозь.
– Да чо это хоть такое? – взвилась Лида. – Кто тебе про это сказал?! Где ты взяла?!
– Сама придумала-а-а-а... – ревела я. – А я не хочу! Ой, Лидочка! Страшно! Жа-а-алко!!!
– А чо жалко-то?
– Сада дедушкиного, маму, меня-а-а!
– Да чо ты, дурочка что ли какая, – сказала Лида. – Погоди, может, ещё не умрём. Мало ли чо ты придумала! Так бы всё сбывалось, что все тут напридумывают! Я бы вот придумала, что я польская королева... А я ведь не королева?!
– Не-ет...
– Вот и спи! – сказала Лида. – А то медведь придёт в малинник!
Мы обнялись и уснули.
А в малиннике кто-то ходил всю ночь...
Акварель
В марте хоронили учителя рисования…
Он был высокий и прямой, очень спокойный и красивый. В старших классах он преподавал у нас черчение, а до этого учил нас рисовать акварелью, мыть кисточки, смешивать краски на палитре, ругал за плохую бумагу в альбоме и отбирал у нас ластики. Рисовать можно на чём угодно, хоть на сером картоне от коробок, но «должен быть правильно составлен «диалог» материалов».
Акварель – самое прекрасное и нежное, что есть в красках. Она, как маленькая девочка, любит нежную, белую, немного рыхловатую, как весенний снег, бумагу, любит растекаться за пределы серых границ, начерченных тобой до этого карандашом. Поэтому вообще бесполезно рисовать карандашом под акварель: всё равно она растечётся, и карандаш под нею станет таким ярким и «закреплённым», что тереть его потом резинкой бесполезно, можно до дырки дотереть и всю работу испортить. Мы убеждались в этом на собственном опыте, потому что, естественно, учителю на слово не верили. Портили бумагу, сопели-пыхтели, ревели: жалко было красивых-то рисунков!
«А повторить акварель – невозможно…» – так, с глубоким вздохом, говорил наш высокий учитель, задумчиво глядя в окно.
Там, за окном, проходили снегоуборочные машины, серые вороны крошили пушистый снег с лиственниц… Мы на перемене выбегали и ели этот пушистый, новенький снег горстями. У кого особенно хватало прыти, добегал до аптеки на перекрёстке и закупал на весь класс брикеты какао с сахаром, чтобы грызть его на переменах и уроках. Но снег был вкуснее.
Наш учитель тоже, наверное, мечтал, когда смотрел в окно, что на перемене успеет добежать и поесть снега… Он к весне становился какой-то задумчивый и бледный, словно краски из него вымывались…
Черчение пришло как-то нежеланно для нас: вроде тот самый простой карандаш, с которым наш учитель так воевал на уроках рисования, и тот же самый ластик-резинка, который вводил нас в слёзы и грусть по поводу утраченных наших акварельных «шедевров» (и возможных пятёрок по рисованию), – а теперь они стали нашими основными «орудиями борьбы за успеваемость в классе».
Нам было жалко, что исчезли стаканчики с цветной водой, мягкие беличьи кисточки, и краски больше не надо было носить из дома в портфеле… Нас угнетали точность и толщина линий, рамки, шрифты, наклоны, точилки (а дома – даже бритвы) для затачивания грифелей и эта подлая графитовая пыль мазучая – везде… И то, что, если «не получилось», надо перечертить какую-нибудь втулку или винт заново!
«А акварель повторить – невозможно…»
– Зачем нам рисовать эту «технику», эту муру?! Я её в жизни рисовать не собираюсь! – возмутился один из наших мальчишек, когда учитель ему «пару» влепил.
– Можешь рисовать что угодно, но черчение воспитывает твой характер, – спокойно сказал учитель. – Если хочешь быть мужчиной, сделай правильно и красиво. Время ещё есть, возьми чистый лист.
И он выдал Кольке настоящий чертёжный лист из своей папки.
Колька, конечно, уши прижал, сел, карандаш наточил, бумагу потрогал: гладкая и плотная какая! На такой-то чертить – прямо красота... Все, кто поближе сидел, к Кольке руки тянули: бумагу погладить. Такая она была – красивая. И все переживали за Кольку, чтобы он на ней опять чертёж не испортил.
Он и сам старался. Даже дышать забывал.
Потом, как закончил, сразу такой вздох по всему классу прокатился! И звонок прозвенел победно!
Учитель, посмотрев на чертёж, улыбнулся. А Колька заплакал и убежал. Потому что пятёрку ему поставили первый раз в жизни.
...В марте всё расплывалось, как акварель. Мы шли всем классом за длинной нелепой машиной, которой, кажется, убирают зимой снег, но для нас она была похожа на орудийный лафет. На её длинной задней части стоял длинный гроб, в котором неподвижно лежал наш учитель рисования. Он лежал в том же самом пиджаке, в котором приходил на уроки, – прямо на белом покрывале и подушке среди цветов и еловых веток, – с торжественно сложенными руками и закрытыми глазами. Было яркое солнце и холодно, и мне казалось, что он наконец не выдержит лежать так, раздетым, вскочит и наденет тёплое пальто с красивым вязаным шарфом и шляпу с шёлковой лентой…
Но он лежал, а мы шлёпали кучей по лужам за ним и ревели. Вся школа растянулась за нами, конца не было видно. И оркестр духовой гремел навзрыд – на весь город, расплываясь медными отблесками и пятнами на фоне веток, весёлых воробьёв и старых деревянных домов с прозрачными окнами на уровне наших глаз.
За чистыми стёклами виднелись красивые строгие лица, цветы, кружева… И что-то ещё, что повторить, наверное, уже невозможно.
