Сегодняшней «Беседкой» начинаю цикл поэтических подборок на заданную тему. В первой – стихи марийских поэтов о матери. Что не удивительно, маму ставят выше возлюбленной даже блатные в зонах, хотя любовь к маме у этой социальной прослойки довольно далека от общественной нормы.


Особый сплав теплоты и трагизма – в стихах тех из крупнейших марийских поэтов, чьи отцы погибли на фронтах Великой Отечественной: у представленных тут Давлета Исламова и Геннадия Чемекова, а также Валентина Колумба и Семёна Николаева. Эти дети войны быстро повзрослели и рано впряглись в тяжёлую мужскую работу. Но и материнских страданий насмотрелись вдосталь.

О Давлете Исламове критик когда-то сказал, что он в своём творчестве объединил в одно «физиков» и «лириков». Вполне достаточно, чтобы заинтересоваться стихами этого поэта. Хотя показательны и другие факты его биографии: автор Гимна Марий Эл, когда-то в союзе писателей возглавлял секцию детской литературы. Писать начал поздно, первое стихотворение в редакцию журнала «Ончыко» прислал в 1960 году, почти в 25 лет. Представленное тут его стихотворение «Полынь» посвящено матери-солдатке.

Отцу же он, узнав подробности его гибели, посвятил целую поэму – «Мост». Её основой стал рассказ приехавшего в 1942 году на побывку фронтового товарищ отца. Наши отступали. Чтобы оторваться от наседавших фашистов, их двоих оставили с заданием взорвать мост. На беду обоих разом ранило осколками. Шаймурат из последних сил заполз на мост и лёг со связкой гранат под гусеницу вражеского танка... При жизни поэта произведение так и не появилось в печати.

ПОЛЫНЬ

Полынь-трава, ты памятлива слишком,
Пахнула только – я уж далеко,
Где чужд ещё и буковкам, и книжкам
И горе всё на душу не легло.

Вот, ружья взяв, то бишь прямые палки,
В атаку ходим в зарослях весь день.
Уже колени рваные так жалки
И раны есть – болючи, не задень!

Ругалась мать, устав латать одежду.
Всплакнуть и то не думал я посметь –
Поняв как будто: мной и мамой между
Лежит теперь отца на фронте смерть.

Молчал, сопел, уставя очи долу...
И мама, видя: я под стать отцу, –
Сказала раз: «Пойдёшь ты скоро в школу;
Пора взрослеть – отбей-ка вот косу!»

...Теперь и то, представьте, снится... запах!
И мчусь туда, когда придёт пора,
Где взгорки все в своих мохнатых лапах
Несут букет с отливом серебра.
Войду и сяду, с фотки время сдую,
Глаза мне горе с горечью протрут...
Вот тихо очень голову седую
Кладу на мамы высохшую грудь.

Отец другого – очень яркого, самобытного – поэта Геннадия Чемекова погиб в боях за Родину боевым офицером. Он до войны работал директором школы. Мама, Ефимия Поликарповна, была учительницей начальных классов.

ЗЕМЛЯНИКА

Детством пахнет в лесу
до сих пор земляника,
Жаль кусать, до того
беззащитно нежна.
Был для матери лес –
как раскрытая книга...
Снова полнится зовом
его тишина:

«Заблудился ты что ли?
Откликнись, сыночек!
Ягод тут у меня –
разбегутся глаза,
Ну, беги! Только
пней опасайся и кочек...»
Речи чистой, марийской
везде голоса.

Принесём сладких ягод
мы целую банку.
Ложек двух в молоке –
аппетитная звень.
Ради этих волшебных
минут спозаранку
Комаров мы кормили,
ходили весь день.

...Жизни вёрсты меня
наконец измотали,
Лечь лишь хочется,
вытянув тело в длину,
В окна только глядеть
на знакомые дали,
Собирать, но не ягоды –
так, седину.

Геннадий Сабанцев сейчас, несомненно, самый плодовитый и талантливый из поколения поэтов, родившихся на рубеже 50-х и 60-х годов прошлого века. С мнением, что он на каком-то этапе творческой деятельности расстался с ролью гражданского поэта и предстал в образе крепкого лирика, не могу согласиться, потому что гражданственность и злободневность звучат и в его нынешних сочинениях. Формы выражения изменились, усложнился контекст, характерный для всякого хорошего стиха, окреп, получил размах и полное дыхание. Социальность поэта глубже «спрятана» в образах, но зато и действует сильнее. Да и «лириком» он оставался всегда. Публикуемое раннее стихотворение поэта тоже свидетельствует об этом...

ВСЕМОГУЩИЕ РУКИ

Качать дитя сторожко, выпечь хлеб,
Наполнить дом уютом и теплом,
Амбар – зерном, приплодом всяким – хлев...
На то не нужен матери диплом.

Была мала изба, стара уже –
Зато опрятна в скромной простоте.
Как только вспомню – всполохи в душе.
И ясно вижу мамы руки те.

Что всё могли... О, мать познала зло,
Но и добро и счастье были с ней.
И верю я: чего б ни принесло,
Судьба дала хороших больше дней.

И видятся из добрых лишь времён
Те годы мне, где руки – два крыла...
О, вечер жизни, длился б дольше он,
О, жизни ночь, ты вовсе б не была!

...Вот внук уже резвится под рукой,
Чей лик восхода, кажется, светлей.
Тебе не надо радости другой –
Пусть дети будут счастливы детей!

Ручонки тянет внук. Берёшь дитя.
В его лице свои найдёшь черты.
Прижав к груди, так с ним теперь идя,
В руках проносишь жизнь, как прежде, ты.

Во взаимоотношения поэтов нового поколения с их мамами сурово вторглись социальные изменения на селе 70-х годов. Дети колхозников теперь могли беспрепятственно уезжать в города. Потому в стихах, написанных вдали от родины, много горечи от вынужденной разлуки с самым близким человеком...

Вячеслав Абукаев после окончания средней школы в Йошкар-Олу приехал из Башкирии. Обучившись в местном университете, остался тут. Судя по тем последним поэтическим произведениям, которые были написаны как бы «в свободное от сочинения пьес и романов время», Абукаев не сказал в поэзии и половины того, что мог бы. Тем более – в отличие от времён В. Колумба – тогда, когда идеологических ограничителей и технических препонов стало куда меньше. О его потенциальных возможностях доносят темы, язык, формы, в частности, поэм 90-х годов.

* * *

Прости меня, мама, родная голубка,
Что жизни барахтаюсь в дальней реке,
Что утром заветная, скажем, зарубка
Тебя не напомнит. Что часто в грехе.

Сады и пригорки, родная деревня,
О вас озарением не были мне
Нигде очертания здешнего гребня
По всей моей суетной жизни длине.
И молнии памяти тоже не вспыхнут,
Туда возвращая, где мальчиком рос,
Пейзаж где раздолен, то вогнут, то выгнут.
Не помнящий рода Иван я? Вопрос.

Как можно внезапно к тому возвратиться,
Где мама-отрада, начала и край,
На взгорке – берёза, у облака – птица,
А в доме – из печки большой каравай?

Ведь их средоточием жизнь и дана,
Забудь на минуту – и тут же хана.

«Помню детство в деревне Тыгыде Морко, – вспоминал поэт Юрий Григорьев. – Тогда, в 70-х, и лета были жарче, и зимы – холоднее. Начнётся гроза – и потянет на улицу. Встану на крыльце или в воротах – гляжу. Словно хочу вызнать какую-то глубокую тайну природы. Так же и в снегопад или когда деревья в инее. Отметины на берёзе казались ранами её души. На этом и «рождаются стихи...»

Вот совершенно языческое восприятие красоты окружающего мира! Оно не препятствует развитию, не тормозит творчество, а многократно усиливает прекрасные позывы.

«Начальные четыре строки моего стихотворения «Маме» – пишет Юрий, – обдумывал три года. Навек чтобы...»

МАМЕ

Зима уйдёт с снегами вместе.
С годами – всё. И не поймать.
Но это – только просто вести,
Пока жива родная мать.

Весны и нас охватит замять.
Пускай волнует нас новьё...
О, мама! То, что любит память,
Твоё богатство, всё твоё.

Лета весомей год от году,
Хотя ещё не грянул гром;
Кто на меня открыл охоту –
Тем дай ответствовать добром!

Ещё и снег местами белый –
Уж тут соскучившийся сын,
Чтоб вышел чувствами не квелый
Из пены маминых простынь.

Не скажут разве что от лени,
Что сын – похожий на тебя,
Что мы – друг друга словно тени…
Недаром, мама, счастлив я.

Идя по утренней пороше,
Душою вскинусь снова вверх:
Да нет же матери дороже!
Мне, миру, всем... Сейчас, вовек.