Продолжаем публикацию материалов спецпроекта «Наша родина. Страницы истории». Напомним, проект реализуется совместно с «Российской газетой» и историческим научно-популярным журналом «Родина».

Петр Базанов, «Исторический журнал «Родина»

Сергей Иванович Вавилов (1891–1951) — великий физик, основатель отечественной школы физической оптики, пламенный популяризатор науки и страстный библиофил. Брат знаменитого генетика Николая Вавилова.

Едва окончив Московский университет, в июле 1914 года ушел добровольцем на фронт. Был действительным членом и президентом АН СССР (1945–1951), лауреатом четырех Сталинских премий. Современники характеризовали Сергея Вавилова как очень порядочного человека, стремившегося всеми силами помогать людям.

Александр Пушкин в жизни Сергея Вавилова играл огромную роль. Дневники Вавилова наполнены пушкинскими цитатами и размышлениями о поэте. В 1949 году, когда отмечалось 150-летие со дня его рождения, ученый был одним из инициаторов восстановления Лицея и пушкинских мест в Пушкиногорье, разрушенных немцами в годы войны. 

С полным вариантом текста С.И. Вавилова можно ознакомится по изданию: Вавилов С.И. Дневники, 1909–1951 / Отв. ред. В.М. Орел, сост. и хранитель личного архива академика С.И. Вавилова В.В. Вавилова. Ред.-сост. Ю.И. Кривоносов. М.: Наука, 2012. Серия «Научное наследство». Том 34. Книга 1. 1909–1916. 682 с. Том 35. Книга 2. 1920, 1935–1951. 652 с.

Отрывки из текста публикуются на правах цитирования.

Поэты и «стихоткачи»
4 (17) марта 1911 г.
Я читаю сейчас Пушкина, читаю основательно, хочу его постигнуть, как постиг Толстого, хочу найти формулу, сущность Пушкина; меня занимает довольно странный вопрос: Пушкин и наука... Да, это именно так, я знаю, что всю жизнь буду я под действием двух полюсов «зеркального» существования: наукой и Пушкиным. Сейчас читал «Памятник» и натолкнулся на ранее мною не замеченную деталь:

И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Пушкин поэт и истинный поэт, т.е. сказавший своими стихами то, что не поэты не скажут, не могут сказать, да и не поймут. Пушкин славен «доколе жив будет хоть один пиит». Если пиита не будет, умрет и Пушкин. Пушкинская поэзия — не проза в стихах, Пушкин не «стихоткач», Пушкин — пиит. Пушкин идеал поэта, все эти Гёте, Шекспиры и Некрасовы поэты «между прочим», у Пушкина остальное «между прочим». Драма Пушкина, драма жизни и поэзии.

Я пока еще ничто, а ношу форму чего-то; быть ничем я могу, а казаться — не в силах. Но я не ворона в павлиньих перьях, а скорее павлинье чучело, дожидающееся павлиньей души.

9 (22) июня 1912 г.
Да, пока я вижу, кажется, Джорджоне в живописи то же, что Пушкин в поэзии. Абсолютный поэт — абсолютный художник. Его картины все — концерт. (По приезде им займусь, как занимался Леонардо.) Да, Леонардо и Джорджоне, Пушкин и Гёте, вот пока мои кумиры. 

Память и надежда 
2 (15 июня) 1913 г.
Ехал сегодня на дребезжащей, безрессорной таратайке, подвергаясь истинным мукам, чтобы поклониться великому праху. Поклонился, ах как хорошо, чудный, необыкновенный для России пейзаж Св[ятых] Гор, старая могучая церковь новогородской архитектуры и рядом под прекрасным белым памятником почивают останки поэта.

Закатное солнце, грозно выглядывая из-за тучи, озаряет мрамор памятника. Величественно и грустно.
На уме пушкинские фразы, пушкинские слова. Для меня Пушкин вечная надежда.
Когда я буду погибать, я, быть может, одной рукой схвачусь за Евангелие, другой, несомненно, за творения Пушкина. Какая сила в этих кристально твердых и прозрачных стихах. Сила магическая, беспрекословная и несомненная. Пушкину я верю и Пушкина я люблю.

3 (16) июня 1913 г. 
Был в Михайловском и Тригорском, у источников Пушкинской лиры. 
Пушкин стал мне родным, это не Гёте и Шекспир, это дорогой Александр Сергеевич. Знаю, что все преувеличено, но Пушкина люблю, его фразы стали законом. Кругом обычная чепуха, «престарелые» в усадьбе вечно юного Пушкина. … и рядом святое святых русской красоты и духа — Пушкин.

Поэзия и война 
17 (30) августа 1914 г.
Сегодня «навстречу утренним лучам полки ряды свои сомкнули». Мы в тылу здорового боя. Вот уже часа 4 беспрерывная канонада, взлетают, разрываясь с красным дымом, австрийские шрапнели, «мелкая дробь» пулеметов и ружейной пальбы. Войска прет и перло видимо-невидимо, говорят о возможности перехода в наступление сегодня. Мы стоим в тылу, и бой кажется почти спектаклем. Вариация 2-ой части 9-ой симфонии и легкие облачка, сопровождающие взрыв шрапнели, только красивы. Никакого впечатления «страшного суда», как выразился один подпрапорщик. Просто отдаленная гроза. Ни страха, ни беспокойства.
Кстати, по-прежнему вижу, что Пушкин гений an und fur sich. Для картины боя, кроме пушкинских слов, ничего не подберешь, только вот, пожалуй, восток не горит зарею новой, у пушек и винтовок мало огня, и дым не багровый, но «нависли хладные штыки», прямо uberschwanglich. С Пушкиным можно жить и умирать.

27 августа (9 сентября). 1914 г. 
Я как-то спрашивал, можно ли взвесить Пушкина и войну, чтобы их сравнить, теперь вижу, что нет. Пушкин, Рафаэль, Джорджоне, Бетховен [-] все это только «для меня», и тем не менее без войны их существо[вание] немыслимо. Война, что кровь, недаром она вся в крови, она оживляет и одухотворяет. В золотисто-пурпурном колорите Джорджоне, в великолепных научных открытиях Леонардо — кровь войны. Как будто поле жизни вновь перепахивается, глыбы валятся на глыбы, многое рушится, ломается, но открываются новые поры и ходы, и поднимается новая жизнь. Итак, sub specie aetemitatis война — благо, «ключ живительный», из этого ключа вырос и Петр, и Лобачевский, и Пушкин, и Леонардо, и Ломоносов.
Но с точки зрения «муравья войны», копошащегося в поле и попавшего под гигантский плуг судьбы, война — ужас и столпотворение. Кроме всего этого, война риск и спорт. Для многих она прекрасна именно этим. А искусство и наука и происходит, и гибнет от войны.

10 (23) февраля 1915 г. 
Сегодня на кого ни посмотришь — в плохом настроении, и командир роты, и телеграфист. Спросишь: «Почему?» — «Да эта Пруссия окаянная». Впечатление вроде 1-го апреля 1904 г. Итак, значит, в душе каждого живет «Россия». Мне хорошо, я спасусь от этой жути у Пушкина и Гёте, в физике и метафизике и, наконец, в Италии.

16 (29) ноября 1915 г.
Красота, старина, наука, религия — общее у них тайна. А станет это явным, как картины пленэристов, как механика — скука безысходная, безнадежная, и жизнь хуже смерти.

Ясная красота — Пушкин и Рафаэль. Но ведь это ясность и прозрачность алмаза, а в этой прозрачности черная, как уголь, тайна. Леонардо и Гофман — обуглившиеся алмазы. Тайна видна всем и манит всех. Мужик живет, потому что у него поп — тайна, жена — тайна, земля — тайна, я [—] потому что у меня есть физика и метафизика и старина — три тайны. Воевать потому можно, что она тайна, безмерная и с неисчерпаемыми возможностями, да и умереть-то не так плохо только потому, что за ней тайна. И все живут, влекомые тайной «будущего» — а прошедшее, может быть, еще таинственнее и темнее.

Жасмин и первые книжки
7 сентября 1944 г.
Иногда мелькнет из прошлого какой-нибудь глубокий и трогательнейший образ. Вот вспомнил на днях темную-темную столовую дома в Никольском переулке. Образ Самона и Авива, написанный дедом, перед ним горящая лампадка из красного стекла. Глубокий, успокаивающий свет «свете тихий». В окно густой сад с вишнями, жасмином (от сада и темно в комнате). Диван. За дверью сундук с первыми моими книжками (толстый Пушкин). 

Мойка и страшные вихри 
15 февраля 1948 г. 
Ездили с Олюшкой на пушкинскую квартиру на Мойку. Жилет со следами крови. Скромный, обшарпанный стол Пушкина, маска, портрет Натальи Александровны, отражающей лицо отца. Вероятно, жизнь была полна перед смертью всем, и прежде всего домашними и петербургскими дрязгами. И что же осталось? Снова раздирающая трагедия «я» на фоне этого красного дерева, гравюр, литографий и книг.

Питер[ские] решетки на Мойке, старые петербургские дома «империалистические», александровские. Подвал пушкинской квартиры. А над миром страшные, странные вихри.

9 мая 1948 г. 
Сознание соткано из впечатлений, слов, привычек, внушенных и полученных со дня рождения, из действий собственного тела и внешней среды. Отнять это все, ничего не останется, или, вернее, то индивидуальное, что при том же материале дает Ньютона и Пушкина. 

27 марта 1949 г. 
Светит питерское солнце над каменными следами прошлого. Вот этот город — свое прошлое увековечил и вся судьба города почти личная драма или поэма Петра. Это Пушкин впервые почу[в]ствовал. А теперь это еще яснее.

27 апреля 1949 г. 
Ленинград. Среда. 12 ч. ночи. Пулково. Царское. Воскресающий Александровский Дворец и Лицей. Меланхолическая радость. Колдовство архитектуры (сильнее пейзажа), руки, сила и ум человека. Екатерина. Пушкин, последний дар в последний раз вышедший из двери главного зала. Лицейская реставрация еще страннее. Но Пушкин[а] нет и не будет.

Суета и величие 
22 мая 1949 г.
Переговоры с Сусловым о пушкинском, павловском юбилее, о составе президиума. Вчера разговоры с горе-пушкинистами Еголиным, Бельчиковым о цитатах из Пушкина. Что ни цитата — скандал. Пропущенные строки в Памятнике, Арион, «эхо русского народа». В воскресенье мечтаю о сосредоточенности, ясной голове, творчестве. Нет этого, подготовка выступлений, газетных статей, которые потом в редакции бреют по общему образцу.
Времени мало, жизнь проходит и хочется оставить людям настоящее. В этом единственный смысл и стимул. Перескакивание сознания за пределы, над природой — противоестественное и, вероятно, конец развития сознания. Но сейчас у меня так.
За неделю два отрадных момента. По утрам перелистывал Пушкина, разыскивая цитаты для юбилея. Какая красота, глубина, гармония сознания. Был ли другой такой поэт? 

5 июня 1949 г. 
Москва. Воскресенье. 11 ч. утра. Целая мучительная неделя часов по 13–14 ежедневно. Заседания в Академии, в Ц.К., в Сов[ете] Министров]. К.П.Д.=0. Какая уж тут физика и творческая мысль. Сегодня — в Москве. Должен в 12 ч. выступать на Тверском бульваре у памятника Пушкина. И Пушкина можно замусолить так, что останется сальное пятно.

10 июня 1949 г. 
Ленинград. … Потом репетиция сегодняшней Пушкинианы. Ночью поездка в Царское. Белая ночь. Последняя развеска в музее. Болезнь еще не вышла. Усталость. Трудно дышать. Пот прошибает.

Сегодня, по-моему, трогательное и блистательное заседание в актовом зале Лицея, в стенах которого когда-то раздавался голос звонкий 15-летнего Пушкина. Потом блеск Александровского Дворца. Кружево колонн. Зеленые дубы. Голубое небо. Торжествующий Пушкин. Кажется, хорошее дело сделано. О, если есть что-то схожее с душой Пушкина, где угодно. Неужели оно не отзовется. Сейчас усталый и с простудой, после 6-го продиктованного «слова» сижу как полутруп.

13 июня 1949 г. 
Трудно переносимый сгусток фактов, впечатлений, отрывков мыслей. Сегодня вернулись из пушкинских мест… 
Святогорье. Могила. Восстановленный монастырь, такой серьезный и старый. Разросшееся зеленое Михайловское с восстановленным домом. Сотня тысяч съехавшихся крестьян на машинах, на лошадях, пешком (Троицын день). Гроза во время митинга. Убитая молнией женщина. Речи, выступления. Болезнь, усталость. А надо всем волшебство пушкинской души. Вероятно, это был хороший, умный и тонкий человек. Сейчас из него делают бога-истукана, на него это не похоже. Человек всегда останется человеком, в этом и сила его, и слабость.

Источник: «Исторический журнал «Родина»