Геннадий Краснов Наперегонки со смертью
Это произошло в самом начале 41-го. Немцы разметали наши порядки, и мы должны были, как договаривались, собраться в определенном месте. Бегу я по какой-то дороге - и вдруг невесть откуда  немецкий танк! Выскочил сбоку, я его сгоряча не сразу и заметил. Гремит за мной гусеницами!
Бегу изо всех сил, а фашисты следом. Видят, гады, что я один, высунулись из люков, хохочут, руками машут: “Рус, капут!”. Но не давят, решили со мной в кошки-мышки поиграть. Им же надо потешиться. Я, признаюсь честно, перетрухал. Чувствую - мороз по спине, и кальсоны сильно потяжелели. Кто первую в жизни атаку пережил, знает, что это такое: у многих необстрелянных солдат “медвежья болезнь” случалась. Да и как тут с собой совладаешь, если костлявая за тобой по пятам грохочет, за плечо хватает?
Чувствую, не могу больше бежать, на спине ведь котомка, винтовка. Задыхаться стал. И тут впереди мосток через ручей. Я скакнул вниз - и затаился. Можно сказать, из-под самой гусеницы улизнул! Сижу в трубе, винтовка наизготовку. “Только суньтесь”, - думаю.
Танк проехал немного вперед, остановился. Немцы не дураки под выстрелы лезть, кричат: “Ком, ком!”, - выходи, значит. “Шиш! - думаю. - Чтобы я вам просто так дался? Не дождетесь!” А у самого мысли в голове лихорадочно мечутся: “Что делать?” Невдалеке от моего укрытия росли кусты, а чуть дальше за ними - лес. Решил: была не была, попробую убежать. Скинул с себя сапоги, гимнастерку, остался только в брюках. Винтовку в ручье утопил: цел останусь - вернусь. Красноармейскую книжку положил в карман, без нее солдату никак нельзя.
А немцы не унимаются: “Рус, ком!”, но не лезут ко мне. Я прополз под мостиком на другую сторону дороги, неожиданно рванул в кювет и, как заяц, поскакал через кусты. Бежал так, что сердце из груди выпрыгивало и впереди меня летело. Фашисты не ожидали такой наглости и прыти. Пока башню развернули, пока стрелять начали - я уже до деревьев добежал. Зигзагами запетлял, запетлял - и не достали они меня.
За этот забег, за свой “страх” в кальсонах я потом с фашистами сполна рассчитался.

Федор Лаврентьев И один в поле воин
Это было в самом начале войны. Дошли мы до реки, сейчас уже и не помню ее название. Наша часть переправилась на левый берег, а мост саперы заминировали. Меня  как опытного подрывника оставили его уничтожить. Командир строго проинструктировал: рвануть, когда немцы заедут на мост. Товарищи мои все ушли. Смотрю им вслед, а сам думаю: “Не судьба нам еще свидеться. Вряд ли я отсюда выберусь”.
Спрятался в зарослях, на другой берег поглядываю, в руках магнето держу, чтобы в нужный момент рукоятку крутануть. Смотрю: пыльное облако к мосту приближается. Все ближе, ближе! И вот уже целая лавина на переправу накатила: танки, машины, артиллерия. У меня сердце замерло. Страшно! Дрожь нервная начала колотить: куда одному против такой армады?!
Немцы, подойдя к мосту, первым делом начали его проверять. Соображаю: “Они все равно заряд обнаружат, обезвредят. И получится, что я приказ не выполню”. Не стал ждать, пока провод найдут - крутанул рукоятку. Мост вздыбился - и больше я уже ничего не помню. Фашисты начали по берегу без разбора стрелять - у них оружие наготове, не дураки. Теперь, думаю, надо дать деру. Вскочил, а ноги будто к земле приросли. Стопор какой-то на меня напал:  не то что шагнуть - пошевелиться не могу. Страх все тело парализовал. И ничего с собой не поделаешь. Хорошо, что немцы меня в зарослях не заметили. Наконец, шаг, другой сделал - и побежал...

Налим
Еще раз меня “обездвижило” уже по другому поводу. Осенью 41-го года мы с тяжелыми боями откатывались на восток. Наша группа, в которую сбилось много солдат из разбитых подразделений, оторвалась от немцев и укрылась в лесу невдалеке от озера. Нам надо было определить, где враг. Командир указал на меня и еще на одного бойца: “Пойдете в разведку”. Я даже не знал имени своего случайного однополчанина. Помню, что парень был очень крепкий.
Только мы отошли немного в сторону, как на соседней поляне наткнулись на немцев. Фрицы заметили нас и начали стрелять. Мы кинулись назад, но наших на месте уже не оказалось: услышав автоматные очереди, они отошли вглубь леса. Мы с напарником побежали вдоль озера. Отстав от него, я прыгнул в воду около большой коряги. Когда немцы поравнялись со мной, я потихоньку занырнул с головой под воду и, как налим, затаился за стволом. Преследователи напарника моего видят, бегут за ним. Догнали, гады! Мы же голодные, уставшие отступали.
Я из-за коряги вижу - его обратно провели, а меня опять не заметили. Выйти из своего убежища не могу: немцы рядом, слышно, как гогочут. Замерз - зуб на зуб не попадает. Но думаю, уж лучше замерзнуть, чем в руки к ним попасть. Так до темноты и просидел в холодной воде. Потом чувствую - ушли фрицы. Еле-еле выполз на берег. Руки - ноги не гнутся, зубы стучат - за километр слышно. Какой там идти - еле шевелюсь, так все тело застыло. Кое-как отогрелся.

Пуля - дура...
Наш полк пытался взять плацдарм на противоположном берегу реки. На участок прорыва бросили штрафников. Большая часть их при форсировании полегла, остальные закрепились на правом берегу. Немцы, сосредоточив большие силы, всячески пытались выбить нас с занятых позиций. Стреляли круглые сутки из пушек, бомбили. От осветительных ракет над рекой было светло, как днем. Тела погибших - и наших, и немцев - лежали вперемешку. Чтобы фрицы не могли приблизиться к плацдарму, саперам дали команду минировать подходы.
Я ползу, ставлю мины,  и тут черт дернул меня высунуться и глянуть на немецкие позиции. Только голову поднял - как шар-р-рахнет меня! Что это было, так и не понял: то ли снайпер выстрелил, то ли шальная пуля прилетела. Прямо в каску угодила!  Очухался я, лежу и думаю: “Живой я или мертвый?” Потом сообразил: раз мысли в голове крутятся, значит, еще живой. Ощупал себя -  все целое, и крови нет. Куда же пуля попала? Каску снял, смотрю: дырка около звездочки. Как я живым остался?  То ли пуля на излете уже была, то ли по касательной прилетела.  Потом нашел ее: под каской был слой ватинового утеплителя - вот под него она и закатилась, запуталась в ткани. Я долго хранил немецкий “подарок”, да потом все равно потерял.

...а штык - молодец
Поднялись мы как-то в атаку, ворвались во вражеские траншеи, смяли фашистов. Я ростом небольшой был, щуплый. Бегу вместе со всеми вперед, кричу - и тут немец на меня выскакивает! Здоровенный верзила! Если бы у него тоже винтовка со штыком была - отправляй похоронку в Усолу. А у фрица в руках ничего нет, только длинная ручка от гранаты. Я его пытаюсь пырнуть штыком: раз - он влево, я еще раз - он в другую сторону. Увертливый, гад, достался, отбивается деревяшкой. Прыгаем с ним туда-сюда, и никак не могу его достать. Умирать-то фашисту тоже не хочется.
Наши уже все впереди, дальше немцев погнали, а я с этим все вожусь. Чувствую, силы на исходе. И немец это заметил - наседать начал. Хорошо, друг мой назад оглянулся, подбежал, шарахнул сзади “ганса”.

Артем Белкин
Потрясающие истории рассказал Артем Белкин, который 18-летним пареньком попал под Ленинград. Он единственный не хотел позировать художнику. Ветеран три раза “прятался” от Лаврентьева. Он откуда-то взял, что если написать портрет человека, то тот вскоре умрет. Художник его еле уговорил: “Смотри, всех твоих друзей написал - и ни один не умер!”

Спать хочется
Наше подразделение сплошь состояло из необстрелянных новобранцев. Нам выпало стоять вдоль “Дороги жизни”. Фашисты постоянно бомбили ее, пытаясь прервать поток продовольствия в Ленинград. Солдаты стояли через определенное расстояние друг от друга и как бы регулировали движение. Стояли сутками, поэтому спать хотелось не меньше, чем есть. Многие замерзали на ледяном ветру, сил с голодухи не было. Днем машина проезжала вдоль зимника и увозила живых и погибших в расположение части.
Я простоял на посту всю ночь. К утру чувствую - шевельнуться не могу от холода. Пацан ведь был, голодный, замерзший - до смерти устал стоять. Прикорнул за сугробом - и так хорошо мне стало! Деревню свою сквозь сладкую дрему увидел, ветерком на меня теплым повеяло. И уснул. Бойцы, собиравшие погибших, посчитали меня замерзшим.
Очнулся я в каком-то доме. Лежу на полу и чувствую - теплом тянет! А солдаты тела выгрузили и решили погреться чаем. Вскипятили воду - сидят за столом, швыркают из кружек. Я оттаивать начал: и так мне чаю захотелось! Да с сахаром! Кричу: “Я живой!” А язык-то во рту не ворочается. Даже стона моего не слышно, звук из горла не идет. И пальцем шевельнуть не могу, чтобы на меня обратили внимание.
Тут, на мое счастье, один солдат заметил, что у меня глаза открыты: “Смотрите-ка, живой один! Ишь как моргает!”. Я, видимо, таращился изо всех сил, чтобы увидели меня среди мертвых. Отходили, слава Богу.

Первое слово, последнее слово
В кино часто показывают, как с криком “За Родину!” солдаты бросаются навстречу смерти. И страха на их лицах не видно. Может быть, и так бывало. Но я скажу честно: это очень страшно - выскочить из траншеи навстречу пулям. Многие, пережившие первую атаку, седели.
На всю жизнь врезался мне в память мой последний бой. Нас, вчерашних мальчишек, бросили на прорыв. Местность, как назло, была ровная, хорошо простреливалась. На верную смерть солдат послали, да кто их в ту войну жалел? Немцы открыли ураганный огонь, многих из пулеметов скосили. Живые залегли, и никаких сил не было, чтобы снова поднять их на врага. Фашисты поливали и поливали свинцом, добивали наших пацанов. Я вжался в какую-то канавку, уткнувшись лицом в землю, и слышал сквозь свист пуль, как над полем со всех сторон раздавался не то стон, не то плач: “Мама! Мама!” Не Сталина вспоминали, а самого родного человека.
Неудобно мне стало, хотел позу сменить. Только на бок повернулся - правую руку как косой срезало.
До сих пор у меня стоит в ушах этот предсмертный зов. Мальчишки умирали со словом “мама” на губах. Может, и я свою маму звал, пока меня санитары не подобрали.

Геннадий Иванов “Умный” зад
В Усоле долгие годы председателем колхоза работал фронтовик Геннадий Иванов, которого в деревне очень уважали. На все  Дни Победы он собирал в деревне застолье. Первый тост Геннадий Игнатьевич неизменно произносил за тех, кто в войну трудился  в тылу. На фронте он был тяжело ранен и оказался на долечивании дома. Посмотрел, как тыл живет. “Нас, - говорил он, - на войне кормили, одевали, а тут люди работали день и ночь, отдавали все, только чтобы мы врага били. На фронте - смерть или не смерть, а здесь - каждый день мученичество”. Всегда произносил это со слезами.
Геннадий Игнатьевич потерял на войне ногу. В апреле 45-го под Берлином его танк подбили. Он очень жалел, что не дошел до рейхстага. Еще больше переживал по поводу своего увечья. На одном из сеансов председатель рассказал художнику о тех тягостных днях:
- Лежу в госпитале, думаю: “Кому я нужен, безногий инвалид? Только и осталось побираться по деревням”. Сговорились мы с одним таким же бедолагой вместе бродяжничать, разбойничать на железной дороге. На жизнь, мол, себе добудем. Рядом с нами лежал героический старшина, безногий, как Маресьев. Он вовремя нас вразумил: “Вы в своем уме, мужики?! За что воевали-то?”. В общем, вернулся я домой.
После войны фронтовик нашел свое призвание в колхозе. За свое председательство получил три ордена. Бывал на съездах партии, фотографировался рядом с первыми лицами государства. Как весна - постоянно его в райкоме ругали: опять не вовремя посеял!  Выговоров у него было столько, что места в карточке не осталось. А осенью, когда урожай собран, его только хвалили. Коллега из другого колхоза позавидовал: “Не пойму, как ты, Геннадий Игнатьевич, работаешь? Всю весну тебя на совещаниях склоняют, а осенью хвалят и награждают. Я все указания выполняю, и мне же осенью достается”. Иванов на это ответил: “Надо знать время, когда сеять”. - “Как же ты его определяешь?” - “А я весной выхожу в поле, снимаю штаны и сажусь на землю. Если энти самые штуки не мерзнут - значит, пора, можно и сеять”. “Правильный” председатель только руками развел: “Надо же, у тебя зад умнее, чем моя голова!”.

Валентин Карпушкин “Герои” Украины
Валентин  Карпушкин, которого все в деревне называли Маликом, начал воевать на Халхин-Голе, потом прошел финскую кампанию. Юморной был мужик, веселый. Руки у него золотые: что наличник сделать, что ворота поставить. При этом раны у ветерана - страшно смотреть! С одной стороны грудная клетка у Малика вообще отсутствовала - вырвало осколком.
С особой горечью Валентин Карпушкин рассказывал о боях на Западной Украине.
- Нам в Карпатах тяжело пришлось: не знали,  откуда ждать удара. Много солдатской крови бандеровцы пролили. Трусливый народ: убивать эти вояки старались “из-за угла”. Мы как-то вдвоем с товарищем пошли в разведку. Дело было ночью. Зашли в деревню: немцев нет, власовцев тоже не видно. В крайней избе женщина открыла дверь. “Есть враги?” - “Нет никого в деревне”. Мы устали очень, решили передохнуть часок-другой, прилегли. Хозяйка быстренько куда-то ушмыгнула. А у меня на сердце неспокойно, щемит в груди. Немного погодя поднялся я, глянул в окошко, а на улице люди вооруженные курят. Ждут чего-то, наверное, подкрепления, пока нас не берут. Мы гранаты бросили в разные стороны и в суматохе убежали.