Он не был кривым или каким-то безобразным - маленький аккуратный носик и просто чуть более плоский профиль. Да, немного трудно дышать - внутренняя перегородка была все-таки искривлена, а родители в послевоенной деревне, пусть и недалеко от города жили, хирургов беспокоить не стали.
На девичьем обаянии и привлекательности это никак не отражалось. Девушкой Галинка танцевала в самодеятельности, пела. Деревенька была расположена рядом с военной частью, где Галинка работала медсестрой, и женихов было - хоть отбавляй.
Но ей больше всех нравился только один - Веня. Он был летчик, приехал из Москвы. С ним было такое понимание, как будто они знали друг друга всегда! Все складывалось очень удачно - знакомство с ее родителями, сватовство. Выбрали день свадьбы, сестры уже начали потихоньку завидовать. Было раскроено свадебное платье из трофейного крепдешина... Как вдруг однажды, когда они гуляли среди цветущей сирени и она в предвкушении счастья, опьяненная весенними ароматами, преданно смотрела ему в глаза, он сказал с нескрываемым сожалением: "Ну, что у тебя за нос?!"
Это было как еще один удар по этому самому носу. Она убежала домой и больше не захотела ни говорить с ним, ни видеть его. Недошитое свадебное платье отдала сестрам и уехала в гости к тетке в Горький на две недели. Он приходил, не найдя ее, извинялся перед родителями, оставил ей письмо. Все было бесполезно и бесповоротно. Как говорят летчики: пройден "горизонт событий", "точка невозврата".
Потом еще многие "срезались" на носе, нет-нет да и спросит кто-нибудь о нем: "А что у тебя с носом?" Или описывали ее так: "Ну, Галя - с носом такая..." Или кому-то носик нравился, комплименты отвешивали: "Какой милый у вас носик! Какой он у вас оригинальный, не как у всех!"
Она обычно отшучивалась, остроумничала: "А как у всех?" Но все-таки злилась и дома в подушку плакала. Мама ее успокаивала, утешала, говорила, что ей обязательно встретится человек, который не посмотрит на ее нос. Вернее, увидит не только ее нос, а сможет разглядеть в ней что-то еще. Сказала ей, что к красоте люди тоже привыкают, как к родимым пятнам.
Но она маминых слов как будто не слышала. Ничто не проливало исцеляющего бальзама на раненое сердце. Веня с таким искренним огорчением про этот нос сказал и так печально на него посмотрел! И она вышла замуж за парня, который про нос даже не заикнулся, звал ее "Галкой", ухаживал шумно и весело, все их отделение угощал шоколадными конфетами, много шутил. С ним она опять научилась улыбаться. Он был летчик Севера и они уехали служить в заполярной авиации.
Когда уже не стало ее летчика, выросли дети, как-то возвращалась она на электричке от дочери к себе в отцовский дом, где жила, выйдя на пенсию. В мужчине, сидевшем на противоположной стороне, она узнала... Веню! Это был он! Чуть поседевший, чуть пополневший, но это был он! Он! Ей было почти 70 лет, но она вспыхнула так, как будто они расстались только вчера, и он только что произнес те злополучные слова.
Она уже продумывала, как она подойдет и скажет: "Веня, как ты мог?! Мне такое сказать! Как?! Я же тебя так любила! Если б ты только знал, как я тебя любила!" Она выпила валидол, чтобы немного успокоиться, посмотрела гневно на него из-под своего аккуратненького беретика. Уже приготовила первую фразу: "Вениамин, вы узнаете меня?" Подумала: а вдруг не узнает, и посмотрелась в зеркало, чтобы подкрасить губы, и тут опустила взгляд и увидела... в каких она сегодня едет ботинках! Как она могла их надеть? Старые, потрескавшиеся, "когда-то" белые ботики и оттого еще более отталкивающие. Она попыталась что-то поправить, поплевав на платок, но все стало только хуже. Она готова была закричать или расплакаться.
Она взглянула на Веню. На ботинки. Еще раз на Веню. И решила, что нет. Не в этих злополучных ботинках. "Нос, да еще и ботинки старые - это уж слишком!" С едва успокоившимся сердцем она подумала... не подошла. А на следующей остановке он вышел. Ей даже показалось, что Веня пару раз на нее посмотрел, оглянулся, задержал на ней взгляд...
Когда она рассказала потом о встрече своей взрослой дочери, как она его встретила, как не подошла, как чуть не вышла за него когда-то замуж... Дочка, внимательно выслушав и немного хмыкнув, сказала: "Ой, мам, да сказала бы ему тогда тоже что-нибудь в ответ, типа "Да на себя посмотри, урод!" И все! Забыла! Ты - это же не твой нос, правильно?"
И Галина Васильевна впервые задумалась: "А ведь она именно так и воспринимала себя! "Она" - и этот ее "нос"! Ни глаза цвета морской волны, до старости сохранившие способность менять цвет вблизи моря или перед грозой, ни тонкая талия, вызывавшая в юности столько завистливой злости у сестер и подруг, ни завораживающий голос - именно "нос". Все ее неисчерпаемое обаяние, вся веселость, все запасы радости молодой души спотыкались и повергались перед - "носом". Он так незаметно начал царствовать и командовать в ее судьбе, что она и не сомневалась: "она" - это ее "нос". Она вспомнила работу, на которую хотела попасть, но так и не посмела показаться: "Да ладно, не с моим носом".
Ее сжигало желание учиться, поступить в институт, и она чувствовала в себе силы это сделать, но кто-то как будто прошептал: "С таким носом?"
Как ей хотелось водить машину, и опять нос скомандовал: "За рулем? Про нос забыла?!"
Галина Васильевна от неожиданности даже остановилась, погруженная в свои мысли, прямо на тропинке к своему дому. Она стояла и почему-то срывала листья полыни, вдыхая аромат придорожной травы: "Нет... я - это не мой нос!"
Через несколько лет, когда она проехала на автомобиле пол-Европы и почти всю Россию, у нее брали интервью журналисты в каждом городе, где она только ни была. Спрашивали: "Как вы решились на такое в вашем возрасте?" Она отвечала одно: "Я хотела утереть нос своему "носу".
Говорят, видели ее в Париже, на Монмартре, она там распевала песни своей молодости и даже что-то заработала.