Безумный холод, заглушавший даже постоянный голод, да папина шинель, пожалуй, только это и осталось в памяти о блокадном военном детстве Юлии Алексеевны Румянцевой из Козьмодемьянска, навсегда изменившем ее собственную и судьбы дорогих ей людей.
Завтра была война
Так бывает, когда память во имя спасения человека блокирует пережитые страх и ужас, особенно у детей. Впрочем, маленькие, они и без того запоминают из своих первых лет жизни лишь редкие, по большей части, счастливые моменты. Для пенсионерки Юлии Румянцевой ее три с половиной года довоенной жизни – это несколько фотографий, на которых молодые и красивые папа, мама, забавная старшая сестренка Нонночка и она, Юленька. На снимках они пристально вглядываются в объектив камеры, даже не предполагая, что завтра – война.
Сегодня Юлия Алексеевна уже многое знает о своей родословной, лет пять-шесть назад разыскала немало фактов из биографии предков. И не перестает удивляться, как потрепала судьба некогда крепкие и благополучные фамилии – как со стороны матери, так и отца.
- Мама – коренная ленинградка (скорее, петербурженка – авт.), из дворянского рода Тулиновых, ее отец женился без родительского благословения на дочери купца, поэтому дед лишил его наследства, - рассказывает Юлия Румянцева. – А отец мой из семьи священника, служившего в храмах Чувашии и Горномарийской стороны. Потом его арестовали, дали один год лагерей, а его восемь детей «разбежались».
Так отец Юлии оказался сначала в Казани, потом перебрался в Ленинград. Он служил в военной комендатуре киномехаником, часто выезжал на курсы комсостава.
В кольце блокады
В августе 1941 года Юленьке исполнилось четыре года, но в это время уже шла война. Для нее и для сестренки Нонны она началась с тревоги мамы, которая переживала за отца, за месяц до этого уехавшего на курсы комсостава куда-то в Карелию. А потом они в первый раз услышали: «Граждане, воздушная тревога!».
После этих слов девочки часто ходили в Петроградский район в бомбоубежище вместе с тетей. Надевали осенние пальтишки, а то и шубки.
- Однажды мы шли и услышали страшный свист – летела бомба, нам она показалась огромной, с дом, - вспоминает сегодня пенсионерка. – Мы растерялись, но оказавшийся рядом военный крикнул: «Ложись!». И мы тут же упали, спрятались за какой-то дом. Бомба взорвалась где-то невдалеке. Нам повезло, взрывная волна ушла в другую сторону.
Вместе с постоянными бомбежками в город пришел голод. Много позже Юля с сестренкой узнали и о разгроме продовольственных складов, и о вражеском кольце вокруг города. Но тогда маленькие девочки с нетерпением ждали, когда мама даст им по крошечному кусочку хлебушка.
- Помню, мы все время лежали, свернувшись клубочком, как кисы, и сосали хлеб, как конфетку. Мама нам уже тогда отдавала свой паек, поэтому и ослабла быстрее всех, - рассказывает сегодня Юлия Алексеевна. – Раз в месяц прибегал домой отец, приносил жиденькую кашку, картофельную шелуху.
Да, он не погиб и не пропал без вести, как сначала думали его родные. В июне 1941 года военнослужащие, проходившие курсы комсостава, оказались в окружении. Но прорвались и вышли к своим.
Голод и холод – беспощадный противник
Говоря сегодня о блокаде Ленинграда, мы неизменно подчеркиваем мужество и героизм защитников города, стойкость и невероятную выносливость простых ленинградцев. Но разве слова могут передать ежеминутно терзавшие их голод и холод: взрослые и дети, еле держась на ногах, ощущали, как с каждым часом вместе с силами уходит жизнь?!
- Мама мне потом рассказывала, что к нам иногда дедушка заходил: помочь уже ничем не мог, наоборот, просил хотя бы мышиных головок – покушать. Ни собак, ни кошек к тому времени уже не было – всех съели. А что их ловить было? Они тоже еле ползали.., - рассказывает Юлия Алексеевна. – К голоду люди более-менее привыкли, но одолевал холод.
Промозглая сырость и ледяной ветер буквально сковали и их двухэтажный деревянный домишко возле Лесного института. Он стоял с пустыми глазницами окон - стекла полопались практически сразу от разрывов размещенной в институтском дворе зенитной батареи.
- Окна затыкали, чем могли, но все было бесполезно, - продолжает пожилая женщина. – Потом папа соорудил землянку на три наши семьи – с нарами и печкой-буржуйкой. Ее топили один раз в день, клали по три-четыре полена, экономили. И почти все время лежали.
Простились навсегда
В декабре 1941 года стало совсем худо. Мама уже не могла ходить за хлебом. Но уезжать из Ленинграда все равно отказывалась. Переубедил ее муж, сказав, что она должна подумать о дочерях, которые только-только начинают жить.
Он сам собрал в чемодан их нехитрые пожитки и отвез к замерзшей Ладоге, откуда по дороге жизни отправляли на большую землю изможденных ленинградцев. Здесь они ждали отправки три дня.
- Помню, папа посадил в грузовик сначала маму, потом Нонну, а меня не успел. Машина затарахтела. Я испугалась и заплакала. Впервые за долгое время, - вспоминает Юлия Алексеевна то прощание, которое она запомнила на всю жизнь.
Вернее – колючую шинель отца, поднявшего и успокоившего ее: «Не плачь, дочка, я тебя сейчас к маме посажу».
Больше ни жена, ни дети никогда не слышали и не видели его… Он похоронен в братской могиле на Пискаревском кладбище.
По дороге жизни
Тот рейс по Ладожской дороге обошелся без бомбежки – была сильная пурга. И все равно машины шли медленно, постоянно останавливаясь, из-за бесконечных торосов на льду. На одной из остановок саперы взорвали небольшую ямку, в которой похоронили грудных младенцев. Как ни кутали их матери в тряпках и одеяльцах, все равно не смогли уберечь своих детишек - они насмерть замерзли…
На большой земле эвакуированных ленинградцев из промерзших полуторок погрузили в такие же ледяные товарные вагоны. Теплушек им не хватило – было много раненных.
Сколько их везли в глубокий тыл, Юлия Алексеевна не помнит – дни и ночи слились в один долгий путь. Иногда товарняк открывался, и им давали покушать.
«Не трогайте мои ножки!»
Так они добрались до Кировской области. Здесь на одной из станций их уже ждали на подводах колхозники. Закутав в тулупы, развезли по домам.
- В избе с меня попытались снять фетровые валенки, напрочь примерзшие к ножкам. Не получилось, тогда решили их разрезать, - уже с улыбкой продолжает пожилая женщина. – Мама рассказывала, что я как закричала: «Дураки, не трогайте мои ножки!».
Целый месяц они отогревались на русской печке. Хозяйка – солдатка с тремя детьми - готовила им из пайка, что ей приносил председатель колхоза для эвакуированных.
Именно сюда один за другим приходили известия из Ленинграда о смерти родных, а потом семья получила похоронку на отца. С этой бедой пришла еще одна: у маленькой Юли отнялись ручки и ножки – детский организм не вынес тяжелого испытания холодом. Ее лечили целое лето. К счастью, тогда все обошлось, она снова начала двигаться. Правда, на всю жизнь заработала взрослую болезнь – ревматизм.
На Волгу!
Жизнь осиротевшей семьи в глубоком тылу постепенно налаживалась. Мама пошла на работу, девочки – в школу. Они мечтали вернуться домой, в Ленинград, но в военное время туда пускали не всех. Вот тогда вспомнили о сестре отца из неизвестного Козьмодемьянска. Провожая их зимой 1941 года, он предусмотрительно положил в чемодан ее адрес вместе с несколькими семейными фотографиями.
Сердобольная тетушка Нина сразу же откликнулась на письмо семьи погибшего брата, пригласила пожить, пообещала помочь. И они решительно тронулись в путь: «Что же, поживем на Волге!».
- Помню, мы добирались через Горький на пароходе, - продолжает Юлия Алексеевна. – В дороге встретили День Победы. Тогда все вокруг радовались, плакали. И мы плакали, потому что остались без папы.
Так вышло, что Козьмодемьянск навсегда стал для них родным городом. Правда, сначала и здесь пришлось поскитаться, своего угла у семьи долго не было. Но им уже было все ни по чем, ведь главное, что кончилась война. Мама с любовью обживала самые захудалые комнатки, сама сооружала общий топчан, где спали все вместе, прихватив для тепла двух козочек, которыми обзавелись со временем.
- А Ленинград? Он так и не принял нас. Мы ездили несколько раз, но от нашего дома ничего не осталось, вещей тоже не сохранилось. - с давней грустью говорит Юлия Алексеевна. –Обращаться куда-либо мама не хотела, не любила клянчить. Не устроившись там, мы вернулись сюда, в Козьмодемьянск.
* * *
Их называют детьми войны – тех, кто совсем несмышленышами пережил ужасы военного времени, а затем восстанавливал страну. Сегодня они такие же глубокие пенсионеры, как участники войны и труженики тыла. Но, увы, по-прежнему остаются без официального статуса…
Откровенный рассказ 95-летней жительницы Козьмодемьянска о юности в концлагере читайте здесь.
