Ве­те­ран­с­кий пок­лон
до­ро­го­го сто­ит
Мы при­е­ха­ли в гос­ти к Бул­ки­ну вмес­те с на­чаль­ни­ком от­де­ла куль­ту­ры Ки­ле­мар­с­кой ад­ми­нис­т­ра­ции Алек­сан­д­ром Лу­нич­ки­ным. Иван Гав­ри­ло­вич встре­тил нас ра­дос­т­ной улыб­кой и сра­зу же по­та­щил Алек­сан­д­ра Ни­ко­ла­е­ви­ча за ру­ку к ба­та­рее: “Смот­ри­те, кра­со­та ка­кая! Об­жи­га­ет! Да­же не ве­рит­ся, я ведь до­ма те­перь в ру­баш­ке хо­жу, а ночью ук­ры­ва­юсь од­ним оде­я­лом”.
Ве­те­ран прос­ле­дил, что­бы гос­ти по­щу­па­ли ба­та­рею, а по­том рас­ска­зал мне ко­рот­кую ис­то­рию сво­е­го счас­тья. В этом го­ду ему осо­бен­но тя­же­ло ста­ло то­пить печ­ку, все-та­ки 85 лет за пле­ча­ми. И с каш­лем из­вел­ся: всю зи­му 43-го го­да спать приш­лось в хо­лод­ных зем­лян­ках, с тех пор лег­кие не тер­пят хо­лод. За­яв­ле­ние на имя гла­вы Ки­ле­мар­с­кой ад­ми­нис­т­ра­ции Люд­ми­лы Тол­ма­че­вой Иван Гри­горь­е­вич на­пи­сал 27 но­яб­ря.
“Я ведь не квар­ти­ру про­сил, - слов­но оп­рав­ды­ва­ет­ся ве­те­ран. - У ме­ня дом есть, сво­и­ми ру­ка­ми в 1955 го­ду пос­т­ро­ил. Раз­ве про­ме­няю его на ка­зен­ные сте­ны? Здесь де­ти вы­рос­ли, жизнь счас­т­ли­вая прош­ла. На­пи­сал в за­яв­ле­нии, что теп­лот­рас­са ря­дом про­хо­дит; ес­ли воз­мож­но, под­к­лю­чи­те мою из­бу к ней. Спа­си­бо Тол­ма­че­вой, стро­и­те­ли сра­бо­та­ли мо­мен­таль­но: весь дом тру­ба­ми об­ва­ри­ли, во­доп­ро­вод про­ве­ли под до­ро­гой. Уже че­рез не­де­лю мы пе­рес­та­ли то­пить печ­ку. Я уж и каш­лять мень­ше стал, и но­гам лег­че. Низ­кий пок­лон всем за по­мощь”.
Раз­вед­ка бо­ем
Оце­нив но­вую сис­те­му отоп­ле­ния, я поп­ро­сил хо­зя­и­на по­ка­зать фрон­то­вые наг­ра­ды. Иван Гав­ри­ло­вич дол­го на­де­вал пид­жак, ру­гая се­бя, что не мо­жет на­тя­нуть ру­кав. Сфо­тог­ра­фи­ро­ва­лись Бул­ки­ны на фо­не не­нуж­ной уже печ­ки. Он, как бы­ло при­ня­то рань­ше, сел на стул, Ма­рия Его­ров­на вста­ла ря­дом, по­ло­жив му­жу ру­ку на пле­чо. По­том Иван Гав­ри­ло­вич рас­ска­зы­вал о вой­не, о тя­же­лой сол­дат­с­кой жиз­ни.
В ар­мию его за­би­ра­ли дваж­ды. Пер­вая по­вес­т­ка приш­ла в мае 42-го. До 18 лет маль­чиш­ке не хва­та­ло пол­го­да, но он не стал прик­ры­вать­ся мет­ри­ка­ми. Из час­ти его, од­на­ко, от­п­ра­ви­ли до­мой. Воз­в­ра­щал­ся Бул­кин в Ки­ле­ма­ры без до­ку­мен­тов, и око­ло Сан­чур­с­ка его арес­то­ва­ли, за­по­доз­рив в де­зер­тир­с­т­ве. Вре­мя бы­ло тре­вож­ное, и на до­ро­гах вез­де сто­я­ли пос­ты. Хо­ро­шо, что в его си­ту­а­ции вов­ре­мя ра­зоб­ра­лись и от­пус­ти­ли.
Поз­д­нее, на фрон­те, Бул­кин по­нял, че­го из­бе­жал в сан­чур­с­ком ле­су. Он не раз был оче­вид­цем, как в ар­мии пос­ту­па­ют с де­зер­ти­ра­ми. Их зас­тав­ля­ли рыть се­бе мо­ги­лы, по­том ста­ви­ли пе­ред стро­ем, за­чи­ты­ва­ли при­каз - и рас­ст­ре­ли­ва­ли на гла­зах у всех. Что­бы дру­гим не­по­вад­но бы­ло.
В ав­гус­те 42-го Бул­кин на­пи­сал за­яв­ле­ние: хо­чу доб­ро­воль­цем на фронт. Его нап­ра­ви­ли учить­ся на мо­то­цик­лис­та-раз­вед­чи­ка. В 1943 го­ду мо­ло­дой сол­дат при­нял бо­е­вое кре­ще­ние на Кур­с­кой ду­ге.
Иван Гав­ри­ло­вич всю вой­ну про­во­е­вал в раз­вед­ке. Как это ни уди­ви­тель­но, но его ни ра­зу не ра­ни­ло, хо­тя он пос­то­ян­но был на пе­ре­до­вой. Обыч­но их на мо­то­цик­лах от­п­рав­ля­ли впе­ред, что­бы “про­щу­пать” про­тив­ни­ка. Бул­кин си­дел за ру­лем, ря­дом в ко­ляс­ке на­хо­дил­ся пу­ле­мет­чик, сза­ди си­дел еще один бо­ец.
- Мы да­же язы­ков на мо­то­цик­лах бра­ли, - вспо­ми­на­ет ве­те­ран. - До вы­лаз­ки дол­го наб­лю­да­ли за пе­ре­до­вой: ког­да у нем­цев сме­на, по сколь­ко че­ло­век де­жу­рят. Бы­ва­ло, по не­де­ле, по две в за­са­де си­де­ли. По­том вы­жи­да­ли мо­мент - и впе­ред. Под­с­ка­ки­ва­ли пря­мо к тран­ше­ям, хва­та­ли нем­ца - и об­рат­но. Ко­неч­но, по­те­ри нес­ли. Это не к те­ще в гос­ти ез­дить! Там на­до быс­т­ро по­во­ра­чи­вать­ся, не ус­пе­ешь - ха­на. То­ва­рищ мой, Гал­кин, за­меш­кал­ся, не ог­лу­шил нем­ца - и по­гиб.
На фрон­те вся­кое слу­ча­лось. Од­наж­ды, мы уже на Ук­ра­и­не нас­ту­па­ли, тан­ки на­ши в ко­лон­не шли. Пы­ли­ща, ни зги не вид­но, ды­шать не­чем. Я по­шел на об­гон - ко­ле­сом ко­ляс­ки на ка­мень нас­ко­чил. Мо­то­цикл пря­мо под танк ки­ну­ло. Весь мой эки­паж по­гиб, я один ос­тал­ся. Ни­ко­го не на­ка­за­ли: на фрон­те люд­с­кие по­те­ри лег­ко спи­сы­ва­лись. Вот ес­ли ма­ши­ну ос­та­вишь - тут рас­ст­рел.
Бер­лин­с­кий па­рад
- Ког­да мы пе­реш­ли гра­ни­цу Гер­ма­нии, - про­дол­жа­ет рас­сказ Иван Гав­ри­ло­вич, - нем­цы, как цы­га­не, бе­жа­ли от фрон­та на за­пад: од­ни на креп­ких ло­ша­дях, дру­гие те­леж­ки ка­ти­ли пе­ред со­бой. Мы их не тро­га­ли: не бу­дешь ведь во­е­вать с мир­ны­ми жи­те­ля­ми. Пом­ню, подъ­е­ха­ли к пер­вой не­мец­кой де­рев­не - а там ра­дио по-их­не­му го­во­рит. Наш бо­ец ра­ди­о­реп­ро­дук­тор на штык на­са­дил, зат­к­нул не­на­вис­т­но­го фа­шис­та. Бы­ли, ко­неч­но, сре­ди на­ших и оз­лоб­лен­ные. Иной в под­вал заг­ля­нет - нем­ки ру­ки верх тя­нут: он бах ту­да гра­на­ту. До­ма-то у не­го все по­гиб­ли.
Бер­лин мы штур­мо­ва­ли 30 ап­ре­ля. Ули­цы тан­ки и пуш­ки прос­т­ре­ли­ва­ли, а мы на мо­то­цик­лах раз­вед­ку про­во­ди­ли. Пом­ню, ут­ром выс­ко­чи­ли на пло­щадь - не вид­но ни­че­го от ды­ма. И тут как на­ча­ли они со всех сто­рон па­лить! Ку­да ехать? Впе­ред? На­зад? Еле выс­ко­чил я из-под об­с­т­ре­ла. Мно­го на­ших в том бою по­лег­ло. Обид­но до слез, ко­нец вой­ны ведь. Мы их уже ночью вы­но­си­ли. При све­те раз­ве су­нешь­ся, снай­пе­ры вез­де?
Не ус­пе­ли от­ды­шать­ся - на­шу ар­мию на Пра­гу ки­ну­ли, че­хам на под­мо­гу. Ус­пе­ли вов­ре­мя. Пра­жа­не встре­ча­ли нас как ге­ро­ев. В лю­бой дом зай­ди - вез­де те­бе ра­ды: на­кор­мят, на­по­ят и в ба­не по­па­рят.
Пос­ле По­бе­ды я год слу­жил при ко­мен­да­ту­ре Бер­ли­на. Это то­же бы­ло не­бе­зо­пас­но. Хоть вой­на и кон­чи­лась, а стре­ля­ли еще мно­го. Не все нем­цы сми­ри­лись с по­ра­же­ни­ем. Го­род был раз­бит на зо­ны от­вет­с­т­вен­нос­ти. Аме­ри­кан­цы, ре­бя­та все здо­ро­вен­ные, хо­ди­ли по Бер­ли­ну фран­та­ми: в бе­лых пер­чат­ках, в пор­ту­пе­ях. Они ус­т­ро­и­ли в сво­ем сек­то­ре дом тер­пи­мос­ти. Тай­ком на­ве­ды­ва­лись в то за­ве­де­ние и на­ши бой­цы. Я го­во­рю од­но­му по­лу­ноч­ни­ку: по­па­дешь­ся ведь! А он в от­вет: “Что мне те­перь, от­ре­зать се­бе все, что ли?” Мо­ло­дые бы­ли еще, глу­пые.
7 сен­тяб­ря 1945 го­да в Бер­ли­не сос­то­ял­ся па­рад со­юз­ни­чес­ких войск. Я то­же учас­т­во­вал в нем. При­ни­мал па­рад мар­шал Жу­ков. Со­е­ди­не­ния мар­ши­ро­ва­ли в цен­т­ре го­ро­да, око­ло Бран­ден­бур­г­с­ких во­рот. Ан­г­ли­ча­не нас пе­ре­ще­го­ля­ли: выс­та­ви­ли от­бор­ных шот­лан­д­с­ких стрел­ков в юб­ках-кил­тах, гет­рах, с во­лын­ка­ми. Мы со скат­ка­ми, с ав­то­ма­та­ми на их фо­не выг­ля­де­ли скром­но, но прош­ли - зем­ля дро­жа­ла.
Мне в хо­лод­ной
зем­лян­ке теп­ло
До­мой Иван Гав­ри­ло­вич вер­нул­ся, ког­да ему ис­пол­нил­ся все­го 21 год. По ны­неш­ним вре­ме­нам - юнец. Вско­ре он ус­т­ро­ил­ся ком­бай­не­ром в МТС, в 1948 го­ду же­нил­ся. В семье ро­ди­лось три сы­на, но им с же­ной очень хо­те­лось доч­ку. И ведь с чет­вер­то­го ра­за уга­да­ли, но слу­чи­лось нес­час­тье: при ро­дах суп­ру­га умер­ла. В честь ма­те­ри Иван Гав­ри­ло­вич наз­вал ма­лыш­ку Ев­до­ки­ей.
Тя­нуть од­но­му боль­шую семью бы­ло очень труд­но. Иван Гав­ри­ло­вич пос­ва­тал­ся к оди­но­кой жен­щи­не, у ко­то­рой не­за­дол­го до это­го то­же про­и­зош­ла тра­ге­дия: по­гиб един­с­т­вен­ный пя­ти­лет­ний сын. Нес­час­тья, вы­пав­шие на до­лю обо­их, объ­е­ди­ни­ли их. Ма­рия Его­ров­на за­ме­ни­ла при­ем­ным де­тям мать. У Бул­ки­ных ро­ди­лась еще од­на дочь. Нын­че в ав­гус­те в кру­гу боль­шой и друж­ной семьи суп­ру­ги от­ме­ти­ли зо­ло­тую свадь­бу.
А в но­яб­ре Иван Гав­ри­ло­вич от­п­раз­д­но­вал 85-ле­тие. До­мой к Бул­ки­ным при­е­хал ан­самбль из До­ма куль­ту­ры. “Ка­кую вам пес­ню спеть?” - об­ра­ти­лась к ве­те­ра­ну ру­ко­во­ди­тель кол­лек­ти­ва. Иван Гав­ри­ло­вич вспом­нил, как мерз на пе­ре­до­вой, как хо­те­лось в око­пах до­маш­не­го теп­ла. “Зем­лян­ку” смо­же­те?” - с на­деж­дой спро­сил он. “Ко­неч­но, спо­ем”. Ког­да в ком­на­те ти­хо-ти­хо заз­ву­ча­ло: “Мне в хо­лод­ной зем­лян­ке теп­ло от тво­ей не­га­си­мой люб­ви”, Иван Гав­ри­ло­вич от­вер­нул­ся от ар­тис­тов. По ще­кам ста­ро­го фрон­то­ви­ка тек­ли сле­зы.
Се­мей­ная ре­лик­вия
Мы про­го­во­ри­ли с Ива­ном Гав­ри­ло­ви­чем ча­са пол­то­ра. Я соб­рал­ся ухо­дить, но хо­зя­ин, взяв ме­ня за ло­коть, пов­лек за со­бой на кух­ню: “Так прос­то не от­пу­щу. В День По­бе­ды ведь не уви­дим­ся”. Мы се­ли за стол, Иван Гав­ри­ло­вич дос­тал бу­тыл­ку, бан­ку по­ми­до­ров. На­пол­нив стоп­ки, он на­чал вы­у­жи­вать из бан­ки за­кус­ку. Лож­ка, ко­то­рой ору­до­вал ве­те­ран, по­ка­за­лась мне очень стран­ной: ее чер­пак был стерт чуть не до се­ре­ди­ны. За­ме­тив мое удив­ле­ние, Иван Гав­ри­ло­вич про­тя­нул мне не­о­быч­ный сто­ло­вый при­бор:
- Ты ду­ма­ешь, от­ку­да лож­ка? Это же глав­ный сол­дат­с­кий ин­с­т­ру­мент! Я с вой­ны ее при­вез: как по­лу­чил ее в 42-м го­ду, так до Бер­ли­на она ме­ня и кор­ми­ла. Мы бо­тин­ки но­си­ли аме­ри­кан­с­кие, а об­мот­ки бы­ли на­ши, двух­мет­ро­вые. Вот за них я и за­ты­кал лож­ку. Она мне по сей день слу­жит. Дру­гая гор­ло де­рет, а эта нет. И ми­мо рта не прос­ко­чит. На зо­ло­тую ее не про­ме­няю!
“И не на­до ме­нять, - по­ду­мал я. - Это же те­перь се­мей­ная ре­лик­вия, дра­го­цен­нее ко­то­рой ни­че­го в ро­ду Бул­ки­ных нет. Прой­дут го­ды, и по­том­ки сол­дат­с­кой лож­кой, как ор­де­ном, бу­дут гор­дить­ся”.
Ког­да мы про­ща­лись, я не стал же­лать Ива­ну Гав­ри­ло­ви­чу ни здо­ровья, ни счас­тья. Пер­во­го у ве­те­ра­на от мо­их слов не при­ба­ви­лось бы, а вто­ро­го и так дос­та­точ­но. Креп­ко по­жав ему ру­ку, я ска­зал: “От всей ду­ши же­лаю, Иван Гав­ри­ло­вич, что­бы лож­ку свою вы до ос­но­ва­ния ус­пе­ли ис­те­реть”.

Прой­дут го­ды, и по­том­ки сол­дат­с­кой лож­кой, как ор­де­ном, бу­дут гор­дить­ся.