... Отчетливо увидел, сидя в кресле, жарко горящую печь из раннего детства и суковатую половицу некрашеного пола, по которой меня долго водили  за руку (не держали кривые ножки). Ящерицу, оставившую мне свой хвост при попытке ее поймать; вербу в золоте и распускающуюся черемуху; чистую, бойко бегущую речку и яркое солнце, как будто намазанное переливающимся маслом...
Дальше... Полевая тележная дорога, конная тропка между двух колей; буйная трава покоса Артельного "лога" и зрелая земляника по склонам; белые платки колхозниц с косами и граблями...
...Новогодняя елка в окружении школьников, вся в раскрашенной карандашами бумаге, капающая слезами свечей... Не было еще тогда в нашей деревне ни заводских игрушек, ни электричества... Русская Масленица в горящих снегах, укатанных полозьями санок. Нарядные парни и девки в украшенных кошовках, запряженных мохноногими лошадками. Ночное зарево горящего чучела Масленицы и овсяные блины с толченым мороженым молоком... Какая роскошь на Масленицу в послевоенные зимы!..
Музыка повела память дальше. Два года тому назад, в погожий августовский день, я, озираясь, шел по следам бывших дорог и тропок к старому кладбищу - долг  памяти всякого, долго не бывавшего на родине. Что-то узнаваемо, а что-то вообще ново. Многих деревьев уже нет. Молодые, из моей памяти, заматерели. Речка та же, но течет в новом русле. От прежнего осталось лишь несколько бороздок...
А вот остатки кирпичного фундамента школы. Тут уже заросли одичавшей вишни и тополя с березами. Когда я здесь учился, они были не толще моей руки. Школьный сад узнаваем благодаря старым и тоже одичавшим яблоням, стоящим в двухметровом бурьяне.
Сколько здесь было всего! Промелькнули лица учителей - молодых, пожилых... Одноклассников помню всех! Уроки и школьные мероприятия; первая юношеская любовь; вальс выпускного. Вот когда я впервые горько пожалел, что не танцор!
...Заросший сад обрезает накатанная дорога. Дальше - поле. По нему дорога и взгорок кладбища, покрытого шапкой рощи. Километра полтора... Скольких по ней уже односельчан свозили?!.
С высотки открываются знакомые и родные картины. Издали перемены мало различимы. Ровный теплый ветерок. Восторг душевный - моя родина! Стоял долго...
Кладбище встретило тишиной. Шум ветра в хвое и листве не воспринимается сознанием - место такое. Кресты, памятники и лица, лица на фотографиях. Очень уж непривычно их видеть здесь. Не было раньше у нас такой моды.
...Вот и мои. Вкус спиртного гольем, еда не идет, выпивка тоже - один.
Пошел дальше. Вот моя можжевеловая посадка. Когда-то со школьниками садили в нарушение закона. Стенкой по валу стоит! Углубляюсь возле вала в смешанный древостой. Под ногами чистенькая, крупная, красная, как кровь, костяника. Густая тень, почти полумрак, ухоженные могилки без фотографий. Старенькое все. По годам приходятся на мои последние школьные годы. Сквозь стволы деревьев, через поле и деревеньку открылась панорама лесного угла.
Защемило в груди, и, чего уж никак не ожидал, разом полились обильные, по-детски безудержные слезы. Отлегло. Тихая, светлая печаль... Вот это номер! Не пьяный ведь.
Кого и что я тут оплакивал? Да себя! Все то, что я помню, знаю и чувствую, от начала  до сегодня. Еще пять, семь, может быть, десять лет, и все это навсегда уйдет вместе со мной, и вся память обо мне уместится вот в такую жестяную тумбочку. Еще какое-то время, по заведенному обычаю, будут навещать близкие родственники, а потом кончится и это. Ну, чем я знаменит, чтобы рассчитывать на большее?
Пора рулить отсюда - солнце уже далеко за полдень. Что тут еще делать? Чтобы не ходить по хоженому, решил идти напрямик - через поле. Здесь молотят. Навстречу идут комбайны, шум двигателей, колес, ремней. Из застекленных кабинок виднеются моложавые лица комбайнеров. Никого не узнаю, но машу и улыбаюсь им во все оставшиеся зубы. Они машут и скалятся в ответ. Чумазые.
Весело, бодро шагаю. Поле кончается. Впереди, с краю села, зерноток. Подхожу. Ничего себе ток! Да это целый комплекс: навесы в железных столбах под шифером, крутятся барабанные сушилки, всюду асфальт. Механизмы, механизмы... все шумит в общем гуле, все снует и вертится. Везде горы зерна, автомашины подвозят с поля еще и еще, одна за другой. И все это в теплой взвеси нефтяной гари, тонкой пыли и в парке высушенного зерна.
Молодые девки в четыре лопаты подкидывают под транспортеры зерно с конца - широк бурт-то. Беру дюралевую совковую лопату и с удовольствием кидаю зерно под транспортер. Лопату за лопатой, еще, еще, еще. Через полчаса с меня слетел пиджак. За ним последовала мокрая рубаха. Еще, еще, еще! Через два часа стала морить жажда. В весовой нашел бак с водой. Как запаленная лошадь, ковш за ковшом пью и пью. Вода стекает по пыльной груди. Хорошо! Сухонький старичок, улыбаясь в рыжие усы, спрашивает: "Давно ли дома?" - "Второй день!"
С удовольствием потягиваюсь на призакатное солнце. В душе великое умиротворение. Вот так-то! Живому, пока живо, жить! Молодому цвести! Не торопясь иду на место, беру лопату и снова: еще, еще, еще...
Музыка отзвучала. Не знаю, что имел в виду сам Чайковский в плясовой в финале своей струнной серенады, а у меня случилось так.

(с.Калеево Сернурского р-на).