Продолжаем публикацию материалов спецпроекта «Наша родина. Страницы истории». Напомним, проект реализуется совместно с «Российской газетой» и историческим научно-популярным журналом «Родина».
Елена Борисёнок, Юрий Борисёнок, «Исторический журнал «Родина»
Сто лет назад, в 1923 г., в УССР начались активные действия по осуществлению политики украинизации. Воспоминания украинского коммуниста 1920 –1930‑х гг. Ивана Майстренко (1899–1984)1 содержат важные и любопытные подробности того, как этот курс советской власти выглядел в повседневной реальности.
Вечера в местечке близ Диканьки
Иван Васильевич Майстренко родился 16 (28) августа 1899 г. в местечке Опошня Зеньковского уезда Полтавской губернии. Его прадед Савва был безземельным сельским ткачом, его деду Якову удалось стать волостным писарем, а отцу Василию посчастливилось занять должность распорядителя казенной водочной лавки — «монопольки». Отцовская должность позволяла не только прокормить многодетную семью (у Ивана было девять братьев и сестер), но и дать детям образование в гимназиях и учительских семинариях.
В Опошне по переписи 1897 г. насчитывалось 6869 жителей, в местечке имелось пять православных храмов и три школы, одна из них даже в два этажа. Воспетая Гоголем Диканька находилась всего в 18 верстах, по словам Майстренко, окрестные хутора были те же, что и в гоголевские времена. Правда, старинных одеяний типа плахт уже не носили, их донашивали отдельные «бабуси».
Семью свою Майстренко называл полукрестьянской и малороссийской, «хотя в доме господствовал украинский народный язык». Все в Опошне говорили на этой «балачке» (от глагола «балакать»), а сравнивать юному Ивану до подросткового возраста было не с чем. До двенадцати лет мальчик из родного местечка не выезжал вообще, пока не съездил в губернскую Полтаву, где впервые в жизни увидел поезд. По его собственному признанию, ситуация в семье была «типичной для всей Украины»: старшие братья Ивана были «старорежимниками» и «закрепили в себе дореволюционную ментальность» и русскую культуру, а младшие стали революционным поколением. «Старший брат Петр сочувствовал деникинцам, сестра Маруся — петлюровцам, а я был украинским коммунистом, т.е. отстаивал советскую, но самостоятельную Украину».
Русский язык в семействе Майстренко тоже присутствовал активно, и не только в школе, где учили только на нем. Отец выписывал петербургские «Биржевые ведомости» и несколько иллюстрированных журналов (не исключено, что и еженедельную в ту пору «Родину»). Отправившись учиться в учительскую семинарию имени Гоголя в Великих Сорочинцах, 15‑летний Иван с началом Первой мировой войны «мыслил официальными политическими категориями» и с энтузиазмом пел гимн «Боже, царя храни». Украинских газет в первые годы войны не было, поэтому семинарским классом выписывали либеральные «Русское слово» и «Киевскую мысль» на частный домашний адрес.
«Балачка» с русскими словами
Считается, что язык крестьян на Полтавщине достаточно близок к тому варианту украинского, на основании которого создавался литературный язык. Но к началу ХХ века простонародная «балачка» во многом отличалась от литературного украинского, на котором изредка изъяснялись заезжие интеллигенты. Майстренко красочно описывал приезд в Опошню на Пасху 1917 г. молодого киевского историка, члена ЦК Украинской социал-демократической рабочей партии Осипа Гермайзе (1892–1958). В солдатской шинели с погонами вольноопределяющегося и со значком об окончании университета он прибыл в обществе жены, киевской курсистки, дочери местного священника, и с немногими образованными людьми говорил на литературном украинском.
Гермайзе посоветовал устроить украинскую демонстрацию, ради которой опошнянский иконописец-богомаз написал портрет Тараса Шевченко, списанный с картины Репина. Изображение в обрамлении украинских рушников несли как икону в сопровождении жовтоблакитных и красных знамен. Перед волостным правлением в Опошне собралось тысячи три народу, невиданная для местечка масса людей. «С речью выступил Гермайзе. Говорил он как хороший и умелый оратор… Говорил народным украинским языком, то есть с некоторой примесью украинизированных русских слов. Он умышленно упрощал украинский язык, чтобы его поняли все присутствующие украинские крестьяне… Речь его была блестящей и потрясла крестьян».
Итак, талантливый пропагандист Гермайзе, в 1920‑е гг. ставший в УССР известным историком, не стал беседовать с крестьянами на том книжном языке, на котором он разговаривал с женой и в кругу интеллигентной публики, он совершил хождение в народ на народном же языке, представлявшем собой смесь украинского и русского. В революционном 1917‑м литературный украинский был для широких масс нетипичной редкостью, в том числе и на этнически украинской Полтавщине. Получается, что Михаил Булгаков в энергичном фрагменте из «Белой гвардии» не был так уж пристрастен, писатель точно воспроизводил распространенное мнение о языковой реальности: «Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете-то не существует? Гетман. Кто развел эту мразь с хвостами на головах? Гетман».
По окончании Гражданской войны перед победившей советской властью встал выбор, какой язык выбрать для массового просвещения народа. Путем Гермайзе большевики идти не могли, ведь «балачка» в каждой губернии была своя. Решили насаждать ту самую нетипичную редкость…
Иван Васильевич меняет профессию
Иван Майстренко ощутил свою украинскую идентичность в том самом революционном 1917‑м. Обучаясь в сорочинской семинарии, он прочитал полное издание «Кобзаря» Шевченко, параллельно увлекся социалистическими идеями. Получилась поистине гремучая смесь: «Я фанатично придерживался марксизма-ленинизма, но на украинской самостийнической почве». Политические взгляды юноши постоянством не отличались: он умудрился побывать «во всех течениях коммунизма на Украине».
В Гражданскую войну молодому человеку не раз везло: он попадал в плен к петлюровцамгаличанам, красные принимали его за деникинского шпиона, а в декабре 1919‑го едва не был расстрелян деникинцами. С окончательным утверждением на Украине советской власти Майстренко оказался в начальственной обойме. В Харькове он окончил институт народного хозяйства, созданный на базе дореволюционного коммерческого института. Большим начальником так и не стал, хотя коммунисту-украинцу с высшим образованием в 1920‑е гг. вроде бы были широко открыты все пути. Профессии Иван Васильевич менял часто, нигде особо долго не задерживаясь.
Одна профессия полюбилась ему особо: после института он удобно устроился украинизатором, стал преподавать украинский язык в советских учреждениях Харькова.
Работа эта, как особо отмечал Майстренко, очень хорошо оплачивалась. «На каждых курсах я был занят дважды в неделю по два часа каждый раз. Это давало мне 60 рублей в месяц, что равнялось зарплате самого квалифицированного харьковского рабочего». Недавние товарищи по студенческой скамье тоже могли позавидовать такой непыльной и солидно оплачиваемой работе: Иван честно признавался, что украинизация «занимала у меня восемь часов в неделю, а заработок давала больший, чем имели мои коллеги, что закончили со мной институт».
При случае можно было получить денег и побольше, ведь не все руководители учреждений посещали вроде бы обязательные курсы украинизации, а справки об их окончании нужно было получать непременно. Проводя украинизацию в крупном харьковском тресте «Химуголь», Майстренко столкнулся с тем, что тамошний главный инженер, мужчина лет 35, хорошо игравший на виолончели, на курсы не ходил вообще. Когда понадобилась заветная справка, он пригласил Ивана к себе в кабинет и неожиданно заговорил с ним на «чистом украинском литературном языке», после чего получил требуемый документ. В воспоминаниях Майстренко изобразил главного инженера «загадочной личностью», зачем-то скрывавшей знание «мовы».
Здесь мемуарист явно искренен не до конца: в советских традициях 1920‑х гг. главный инженер был обязан показать свое владение украинским публично и только после этого получить справку на законных основаниях. Неформальное же решение вопроса было выгодно и занятому начальнику, и молодому украинизатору, женившемуся в январе 1924 г. и в деньгах нуждавшемуся постоянно.
Украинский островок в «русском море»
Пространства для украинизации в УССР 1920‑х гг. было вдоволь. Оказавшись в 1920– 1921 гг. в Луганске, Енакиево и Бахмуте, Майстренко обнаружил там «русское море». В Енакиево он несколько месяцев преподавал в бывшей гимназии украинский язык, в итоге получилось лишь заинтересовать учеников некоторыми литературными сочинениями, но не научить их говорить. А по-русски говорили все вокруг, даже национально ориентированные коммунисты-«боротьбисты» проявляли «большую заинтересованность русской культурой и литературой. Среди боротьбистов тогда много кто декламировал «Двенадцать» Блока».
Даже кулаки разговаривали на ломаном, но «панском» русском языке, а их сыновья-офицеры в Гражданскую войну осознанно шли в Белую армию.
Украинизировать всерьез столь разнородную, но огромную «толщу народа» было невозможно, украинизаторы ограничивались формальными мероприятиями во многих общественных сферах. Эти усилия Майстренко описывает подробно:
«Для служащих создавались в рабочее время курсы где-то два раза в неделю, а потом устраивались экзамены перед комиссией, в которую входил представитель отдела образования, преподаватель языка (в этом случае я) и третий, кажется, представитель профкома данного учреждения. Только тот, кто сдал экзамен, мог остаться на работе в данном учреждении. От курсов освобождались только руководители учреждений. Например, я преподавал во всесоюзном тресте «Химуголь», где директором был член ЦК РКП(б) Рухимович, бывший харьковский студент и большевистский деятель. Он курсы не посещал. В наркомате рабоче-крестьянской инспекции, где я тоже преподавал, курсы не посещал нарком и его заместители. Члены коллегии наркомата должны были посещать».
О результатах же украинизаторских попыток Иван Васильевич в мемуарах обычно умалчивает, гордиться там было особо нечем. Своих курсантов он поделил на три группы: украинцы, русские и евреи. «Молодые украинцы, особенно из харьковских предместий, изучали украинский язык хорошо и иногда даже с сознательным отношением к украинизации. Но таких было мало», — признавал украинизатор. Большинство же украинцев, посещавших курсы, Майстренко именовал «старыми царскими специалистами-малороссами»:
«Им было очень тяжело усваивать украинский язык. Вспоминаю старого седоусого инженера-дорожника. До революции это была привилегированная, почти аристократичная профессия (инженер-«путеец»). Украинского языка он абсолютно не знал, хотя говорил с украинским акцентом. Но чувствовал себя украинцем и к украинизации относился благосклонно, даром что она ему не давалась. Когда я его вызывал «к доске» и диктовал какое-то предложение, он кряхтел, мучился, хотел сделать хорошо, но у него не выходило. Такими были почти все старшие русифицированные украинцы».
«Настоящих русских, не малороссов», на курсах было мало. По словам мемуариста, «русские считали украинизацию сезонным несерьезным делом», хотя и относились к ней лояльно. Не менее лояльно были настроены и одесситы, когда Майстренко в 1930–1931 гг. был главным редактором только что переведенной на украинский язык главной местной газеты «Чорноморська комуна». Газету читали с интересом, ее сотрудники быстро перестроились. Сатирический поэт Дикий начал писать стихи по-украински, но на одесский мотив, который после украинизации звучал как «З одеського кiчмана канали два вуркана».
Дома только по-русски
Но о реальной украинизации не только Одессы, но и Харькова, бывшего до 1934 г. Столицей УССР, даже речи не заходило. Дома украинизатор Майстренко говорил по-русски. Он женился на украинке Зине Редько, дочери харьковского рабочего-механика, и переселился к супруге. «Это была русифицированная украинская семья, как почти все харьковские рабочие, но с определенными «малороссийскими» традициями: мой тесть охотно посещал украинские театры (только украинские) во время их гастролей в Харькове… Семья была певучая, и тесть с братьями хорошо исполнял украинские песни. Но язык дома был русский».
Тесть был из уездного города Валки Харьковской губернии, и к «мужицкой мове» у пролетария Редько было легкое презрение, к тому же «множество литературных слов и выражений были ему незнакомы», а переход главной харьковской газеты на украинский язык он встретил «со скрежетом зубовным», но потом привык.
Не стала украинизироваться и жена: «Моя супруга Зина, хотя и зачитывалась украинской литературой (ее любимым писателем был Хвылевой), несмотря на это, говорить по-украински так и не стала. Украинская неповоротливость и флегматичность так и затормозили ее полную украинизацию, которую она политически полностью принимала. Когда она поехала работать врачом на село, то письма мне писала по-русски, а я ей отвечал по-украински, не раз указывая ей на ее хохлацкий флегматизм. Это, однако, спасло ее от ареста, когда я был арестован в декабре 1936 г.».
А вот в Харьковском областном суде в 1937 г. подсудимого Майстренко судили на украинском языке, судья родом с Западной Украины присудил ему скромные по тем временам четыре года заключения.
Общий же итог формальных украинизаторских усилий был похож на описанную Майстренко сцену в харьковском театре. Режиссер театра имени Франко Гнат Юра «боролся за привлечение харьковского зрителя». «Для этого он забрал из театра Синельникова лучшего и популярнейшего в Харькове артиста Виктора Петипа, который говорил, что он француз и может играть также и в украинском театре. Украинская публика его за это уважала, хотя его украинское произношение было с сильным русским акцентом. Вспоминаю, в какой-то пьесе Мольера он произносил монолог и споткнулся на каком-то слове, которое он забыл на украинском, хотя часто играл эту роль на русском языке. Запнувшись на этом слове, Петипа махнул рукой и произнес его по-русски. Публика разразилась овацией».
- Источник: «Исторический журнал «Родина»
