Некрасов по сути литературных трудов куда более народен, чем великие дворянские поэты Пушкин и Лермонтов. Близость к низам проявлялась почти исключительно характером, содержанием произведений, в быту и личной жизни Николай Алексеевич был личностью совершенно индивидуальных качеств и проявлений – до эксцентричности, открытого вызова общественному мнению. Сейчас, в дни юбилея, об этом можно прочесть много всего…
Писать о творцах исторического значения мне интересно, если они своим наследием вторгались в мои очень личные жизненные обстоятельства. Некрасов – из таких, потому мне есть о чём сказать в связи с юбилеем.
В 1976 году издательством «Детская литература» был выпущен тоненький зелёного цвета сборник Некрасова, скромно озаглавленный «Лирика». Книга, судя по всему, была раскуплена тут же, и через два года её издали дополнительным тиражом. При первом привозе в книжный магазин Нового Торъяла я, что называется, отхватил целых два экземпляра. Почему два? Беглого прочтения нескольких текстов у книжных стеллажей хватило понять, что имею дело с вовсе не известным мне Некрасовым-поэтом. Оглушили строки…
Я не люблю иронии твоей.
Оставь её отжившим и не жившим,
А нам с тобой, так горячо любившим,
Ещё остаток чувства сохранившим, –
Нам рано предаваться ей!
Пока ещё застенчиво и нежно
Свидание продлить желаешь ты,
Пока ещё кипят во мне мятежно
Ревнивые тревоги и мечты –
Не торопи развязки неизбежной!
И без того она не далека:
Кипим сильней, последней жаждой полны,
Но в сердце тайный холод и тоска…
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны…
И это после заученных когда-то наизусть обличительных стихов из наследия поэта-гражданина! Вспомним самое короткое из них:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашёл я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из её груди,
Лишь бич свистал, играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
Теперь в память врезались иные строки:
Я сегодня так грустно настроен,
Так устал от мучительных дум,
Так глубоко, глубоко спокоен
Мой истерзанный пыткою ум,
Что недуг, моё сердце гнетущий,
Как-то горько меня веселит –
Встречу смерти, грозящей, идущей,
Сам пошёл бы… Но сон освежит –
Завтра встану и выбегу жадно
Встречу первому солнца лучу:
Вся душа встрепенётся отрадно,
И мучительно жить захочу!
А недуг, сокрушающий силы,
Будет так же и завтра томить
И о близости тёмной могилы
Так же внятно душе говорить…
И вместе с тем шутливо-озорное стихотворение:
Где твоё личико смуглое
Нынче смеётся, кому?
Эх, одиночество круглое!
Не посулю никому!
А ведь, бывало, охотно
Шла ты ко мне вечерком,
Как мы с тобой беззаботно
Веселы были вдвоём!
Как выражала ты живо
Милые чувства свои!
Помнишь, тебе особливо
Нравились зубы мои,
Как любовалась ты ими,
Как целовала, любя!
Но и зубами моими
Не удержал я тебя…
КОГДА участникам семинара-совещания молодых очеркистов в Ярославле летом 1979 года предложили съездить в Карабиху, музей-усадьбу Некрасова, я с радостью отправился туда. От экскурсии запомнилось не так много. Большой, во весь рост, портрет Екатерины II в лестничном пролёте между этажами (сейчас он висит в гостиной, самой просторной комнате дома). Заинтересовала история с деревом, росшим перед самым входом, которое якобы посажено самим поэтом и было особенно любимо им. Незадолго до нашего посещения дерево погибло (кажется, от удара молнии). Устроители музея, желая сохранить ценное свидетельство былого, в глубокую расщелину пня посадили молодое такое же деревце. Оно прижилось и уже вытянулось метра на два. Чувствовалось, что экскурсовод прямо-таки гордится получившейся затеей. Мучительно пытаюсь вспомнить: что это за дерево-то было? Кедр, лиственница, берёза… Теперь перед сильно похорошевшим, судя по фотографиям в интернете, главным строением музея ничего, кроме цветников, нет – проверить мою память не удастся.
Удивительно, спустя полтора года Карабиха невероятным образом напомнила мне о себе. В октябре 79-го я пришёл в редакцию советской районной газеты «За коммунизм» и уже с ноября начал издавать ежемесячную «Литературную страницу» из произведений местных, живущих в республике авторов. Тогда были открыты Алевтина Сагирова, Николай Михеев, Алексей Бахтин, Олег Иванов, Сергей Сурков…
Однажды в мой редакционный кабинет вошёл рослый, стройный человек лет тридцати. Ладно сидевшая на нём куртка была фасона, о чём-то мучительно напоминавшего. Брюки аккуратно заправлены в сапоги из хорошей кожи. Представился: Николай Агафончиков. Далее состоялся короткий диалог, начало которого я приведу:
– Читаю районную газету. Нравится литстраница. Вот, прошу опубликовать моё стихотворение «Пихта».
– Мы печатаем местных авторов. Вы откуда?
– Из Карабихи. Слышали, наверное, о таком местечке в Ярославской области? Но сейчас я, можно сказать, тоже местный.
– О Карабихе, конечно, знаю, был там в июне прошлого года. Сейчас где живёте?
– Отбываю срок в исправительно-трудовой колонии в посёлке Ясный. Угодил по пьяной лавочке, участвовал в драке. Скоро освобождаюсь…
– Стихи давно пишете?
– Ну да… Я ж земляк великого поэта.
Стихотворение мы напечатали 20 декабря 1980 года. С эпиграфом: «В марийском лесу я впервые увидел пихту. И поразился красоте дерева…»
ПИХТА
Как-то однажды весенней порой
я на природе искал свою рифму.
Но не нашёл… По дороге домой
встретил нежданно красавицу-пихту.
И изумился: осина – корой,
ствол, как у тополя, взвился упрямо.
Мягкой подружек ласкает рукой,
словно детей – терпеливая мама.
Кротость и силу, покой и красу
ровно струило чудесное древо.
«Вот, – я подумал, – в апрельском лесу
мне повстречалась его королева».
Агафончиков домой уезжал с автостанции посёлка Советский. Перед этим зашёл в редакцию попрощаться. Благодарил за опубликованные подборки его стихов, заверил, что глупостей больше не наделает…
Мои стыки с Николаем Некрасовым этим не исчерпываются. В 1981 – 1983 годах я написал поэму «Анна», где вслед за прологом следуют следующие строки:
…Однажды вспомни, будь так ласкова:
мы вдруг нашли т а к и е строки
в зелёном сборнике Некрасова,
нам о которых на уроке
не говорили. Удивительны!
Теперь нам, взвинченным, до сна ли.
Ещё и совести винительны,
что столько прожили – не знали.
Купив по книге, мы святынями
друг другу чувственно дарили...
Тогда мы верили, что злыднями –
кто не читает. Тронут или.
Я не люблю твоей иронии...
Оставь её не жившим... Ранен,
блуждал я в стройной... какофонии,
так стих внезапен был и странен.
Ей говорил: талант, амбиции
и мне выходят только боком
в глухой занюханной провинции.
«Зато ты чистый перед Богом, –
вставляла тут же в оправдание,
слегка отчёркивала ногтем
строку, найдя её заранее. –
Читай!» – подталкивала локтем.
А там – о чести Добролюбова,
высокой гордости поэта...
Нет для таких ни града Глупова,
ни жалкой тьмы анахорета.
Я только небо брал в свидетельство
допрежь, в себя безумно веря.
Но только торкало Отечество...
Смирялся: будь его потеря.
Круг, как говорится, замкнулся. Нет, лучше так: история закольцевалась должным, творческим выплеском.
Почему поэма опубликована не сразу после написания? Причин несколько. Но довольно было и одной из них – из-за первой строки. Вот, убедитесь…
У нас, в принуждённом к союзу Союзе,
есть город (откуда он взялся?) Сво-бод-ный!
Город Свободный – родина героини поэмы «Анна».
