Думы
Анне Васильевне в этом году стукнуло восемьдесят. Раньше была крепкая, жилистая, семь нош на себе вытянет. А сейчас? Руки-ноги трясутся, кажется, дунь — улетит, как легкое птичье перышко.
Сидит старая возле окна, глядит на длинный серый забор и вспоминает прошлое.
Только это и осталось старушке.
Сегодня вот что вспомнилось.
Когда ее сын и дочь были маленькие, рассердилась на них за что-то Анна Васильевна и выругалась.
Грязно так выругалась. Потом глянула на растерянные лица детей и покраснела до корней волос. Вот дура, какой пример детям подает, дурной-то пример заразителен.
— Дети, нехорошие слова никогда не говорите. У меня, глупой, они нечаянно вырвались, — сказала Анна Васильевна, и чтобы дети не повторили вырвавшееся ругательство, рассказала им слышанную еще от своей бабушки легенду.
Выругалась вот так же одна женщина. У нее тоже двое ребят было.
А ночью разбудили ее чьи-то тяжелые шаги, спускавшиеся с сеновала. Мать хорошо помнила, что дверь в комнату закрыла на крюк. Но она тихонечко, со скрипом раскрылась — чья-то сильная рука разогнула железяку.
Зашли два высоких мужика. Женщина различила в темноте их силуэты. Они приблизились к кровати. Мать сумела сдержать крик ужаса — боялась разбудить детей. По обоим бокам от нее спали сын и дочь. Привстала женщина на постели, одеяло прижала, безумными глазами на пришедших смотрит.
Один мужик говорит:
— Мы пришли за тобой. Ты сегодня грех большой совершила — выругалась. Одевайся, пойдем.
Мать лежит ни жива ни мертва.
Другой мужик посмотрел пристальнее и говорит:
— Ладно, сегодня не тронем. Хорошо ты сумела лечь — между детьми. В этом твое спасение.
И вышли.
Никогда больше женщина не ругалась. И мужики не приходили.
Рассказала это детям Анна Васильевна. А ночью проснулась, ничего понять не может: рядом с ней дети лежат. Сын справа, дочка слева, И не спят, глазенками хлопают.
— Не бойся, мама, мы тебя дядям не отдадим.
... От этих воспоминаний слезы бегут по щекам Анны Васильевны.
Не надо ей теперь, чтобы дети ее от беды сторожили.
Вот из дома престарелых бы забрали...
Лекарство
Однажды достал я хорошее лекарство. Хвалили его на все лады: натрешь, мол, поясницу - радикулит как рукой снимет. Радикулитом я тогда мучался.
Повертел тюбик с иностранным названием, вечером натерла мне жена поясницу, и впрямь полегчало... Хорошее, просто чудное лекарство. Только не стал я им пользоваться. Про мать вспомнил. Я-то что — через недельку-другую встану на ноги, а мама уже годами поясницей мается. Отдал лекарство ей.
Через некоторое время спрашиваю у нее, помогло ли мое лекарство. Мать помолчала, а потом виновато мне отвечает:
— Я его, сынок, дедушке отдала. Сам знаешь, как у него к непогоде суставы ломит. Пусть ему полегчает.
День или два прошло с этого разговора. Приходит ко мне дедушка и подает мне... мое же лекарство:
- На, Василий. Твоя мать где-то достала, ценное, говорит. У тебя, слышал, поясница болит. Мне-то ведь уж что от него... А тебе жить да жить. Возьми, может, действительно поможет.
Письмо
На жизнь у Зинаиды Васильевны свои взгляды. Взгляды для женщины даже жестковатые. Может, в этом играет роль ее профессия—хирург.
В разговоры с людьми она старалась не вступать. Если очень уж нужно, скажет слово-другое - и все. Если же кто-то не по ней сделает, тут же порвет с этим человеком отношения, какими бы хорошими они прежде ни были. Отсечет, словно больной, износившийся орган.
Вот и с мужем быстро рассталась, сразу, как появилась между ними трещина. Другая бы попробовала ее заделать, а Зинаида Васильевна развелась, да и дело с концом.
Сейчас она жила одна. К одиночеству привыкла быстро. Очень удобно — куда что сама положит, там и возьмет.
Вот и сегодня. Потребовалась ей старая институтская тетрадь — искать долго не пришлось. Стала Зинаида Васильевна перелистывать и наткнулась на пожелтевший заклеенный конверт. Тонкий совсем, видно, письмо в нем было коротким. Надписан рукой бывшего мужа: «Зиночке».
Зинаида Васильевна поднатужилась и вспомнила, что письмо написал муж Дмитрий в первый год их совместной жизни. В тот день, когда Зинаида Васильевна сильно обиделась на мужа. Так обиделась, что и письмо, которое вручил ей муж перед сном (вручил потому, что Зинаида Васильевна его устных оправданий слушать не хотела), не стала читать. Сунула его со злостью между листами вот этой тетради, да и забыла.
А теперь отложила тетрадь в сторону и вскрыла конверт.
«Моя дорогая женушка, журавушка Зинуля! — писал муж. — Если сможешь, прости меня, дурака, за сегодняшнее: подарка не приготовил в твой день рождения. Я виноват, но пойми ты меня: денег на подарок у меня не было. Утром ходил на базар, думал свою шапку лисью продать, да никто на нее не позарился — лето. Так и осталась ты, милая, без подарка. Но все же ты не обижайся на меня, потому что я тебя очень люблю. Твой Дмитрий».
Зинаида Васильевна швырнула письмо на край стола. Не изменяя своему порядку, села пить вечерний чай. Но что-то в этот раз не пилось и даже немножко хотелось плакать. Но Зинаида Васильевна не позволила себе расчувствоваться. Быстро подошла к письменному столу и порвала письмо на кусочки.
«Кому нужна твоя облезлая шапка?» — подумала про мужа. Потом залпом допила чай, проталкивая им стоявший в горле комок.
Отдых
Каждый вечер около нашего дома собираются на завалинке мужики. И сегодня пришли.
Лето еще не кончилось, остались его последние деньки. Воздух уже прохладный. Безоблачное небо не удерживает тепло, скопившееся за день, оно улетает куда-то к звездам.
Сидят мужики, покуривают. У всех позади отпуск. Развоспоминались люди, кто как отдыхал.
— На юге был, —хвалится молодой Коля. — На юге хорошо! Проснешься, покушаешь и — к морю. Вода теплая, тело ласкает. А женщины! Каких только нет на пляже! На целый год насмотрелся.
— А мы с женой по Волге путешествовали, — начал Владимир Тимофеевич. — Все города своими глазами видел. Красота! На будущий год решили в Европу махнуть. Там, говорят, культура высокая.
— А я в родном селе был, — говорит Михаил, — у матери. Крышу починил, обновил фундамент. Сейчас легко на сердце. Давно так хорошо не отдыхал.
Все замолчали. С лиц исчезли улыбки. Каждый задумался о своем.
