Словно мыши в подворотнях и закоулках суетливо сновали чужие черные человечки, обделывая свои темные делишки. Микроскопические создания без лиц и имен, броуновское движение бездушных молекул в каменной, замызганной продуктами цивилизации, помойке. Молекулы натыкались друг на друга, соединялись, разбегались в разные стороны, просачивались в железобетонные щели и исчезали во внутренностях домов-фаланстеров, чтобы съесть свой корм и размножиться.
- Господи, - она подняла глаза к небу, туда, где беременная луна тужилась в бесплотном желании оплодотворить землю золотым небесным дождем, - господи, почему? Почему я? За что?
В памяти вновь и вновь, навязчиво всплывали картинки из той, прошлой жизни. Жизни в распахнутом настежь, солнечном мире радостных ожиданий, где днем и ночью ощущаешь присутствие дорогих, милых, добрых людей, с которыми ты связана не только узами семейственности, а незримыми струнами сердца, поющими в унисон. Людей, без которых ничего в этой жизни быть не может. Без которых нет самой тебя, потому что они - это неотъемлемая часть твоего Эго, твоей сути. Без которых все теряет смысл и превращается в бессмысленное, тупое броуновское движение.
А какое чудное было утро. Выходной день. Кофе, бутерброды. Поездка за город на красивой новой машине, которая урчала, как добрая сытая кошка. Сын Антон дремал на переднем сидении, откинув голову на подушку кресла. Лучший в мире муж Сережа, подсвистывал что-то в такт старой песенке, льющейся из магнитолы, и, изредка поворачиваясь, улыбался, озорно подмигивал. А она лежала развалившись на заднем сидении, ощущая себя защищенной от всех бед этими двумя красивыми, сильными мужчинами.
А потом был жуткий удар, отбивший сознание. И пробуждение от кошмара в окружении чужих людей. И непонимание происходящего. И нежелание понимать, что случилось страшное. Что нет больше Сережи и Антошки. Что пьяный кретин на старом, драном фольксвагене, выехавший на встречную полосу, тоже разбился насмерть. А ее своими телами закрыли родные мужчины и она осталась целой, если не считать нескольких гематом и легкого сотрясения мозга. А они умерли сразу. На месте. Оба. Им даже скорая помощь не понадобилась.
- Мне нужно было сесть вперед, - она снова подняла сухие глаза к черному осеннему небу, окропленному слезинками звезд, - Антон бы жив остался. Никогда себе не прощу.
Женщина медленно перевела взгляд вниз на просвеченные огнями городские улицы. Прижавшись, наклонилась над балконными перилами и, опершись на локтях, посмотрела в бездну. Как из космоса. Там внизу на скамеечке сидели у подъезда бабульки.
- Смешно, наверное.
Она представила, как шарахнулись бы бабки в разные стороны, если бы с неба на них упала дурная, никому ненужная женщина в задравшемся от стремительного полета нижнем белье.
- Противно. Нет. Не могу. Простите меня, Сереженька с Антошей. Не могу я. Не получится.
Женщина, завернувшись, как в кокон, в широкое черное пальто медленно спускалась по грязной лестнице с грешных небес на безнадежную землю. Там ее никто не ждал. Но она шла. Потому что движение, даже броуновское - это жизнь. А человек создан для того, чтобы жить, даже когда в этом нет смысла.
