Елена Владимировна была женщиной не первой молодости, взрослой, с "пониманием", как говорили у них в школе, но и не по-сельски элегантной и даже красивой. Она вдруг поняла, что несчастлива в браке, что “надо что-то менять". И ушла. Дети - один еще в садике, другой в десятом классе в этой же школе - не остановили лавину ее чувств. Мальчишки остались с отцом-ветеринаром.  А она ушла к уже немолодому, кряжистому как вяз, бывшему штангисту Сергею Иванычу...
Школа замерла на какое-то время в шоке, обсуждая происходящее междометиями и вытаращенными от эмоций глазами. Но Елена Владимировна продолжала так же профессионально и преданно вести свои предметы. Никому ничего не объясняя, сохраняя удивительное спокойствие и самообладание. И со стороны могло показаться, что ничего не случилось.
Младший "брошенный" пришел в садик и, дождавшись паузы за обедом, вслух заявил: "А наша мама ушла к другому дяденьке. Теперь у меня будет две папы..." В ответ дети перестали жевать, воспитательницы и нянечки всплеснули руками. А кто-то из ребятни даже завистливо заплакал: "Я тоже хочу две папы-ы..." Девочка, которая младшему нравилась и спала на соседней койке, в тихий час угрожающе прошипела: "А вот я маму попрошу - и у меня три... папы будет!" И показала язык.
Старший "брошенный" целую четверть избегал уроков химии, биологии и физкультуры. По остальным предметам нарочно нахватал двоек. И даже пробовал начать курить и пить водку. С первой же попытки добрался до дома сильно пьяный, разбудил своего "брошенного " отца: "Все, папа, я теперь пью и курю..." И упал в коридоре. Папа вздохнул: "Понятно..." Дотащил сына до кровати, разул-раздел, уложил спать. А утром поднес стопку и сигаретку: "Плохо тебе, сынок? Выпьешь? Ты ж теперь куришь и пьешь..." Сын покраснел до корней волос, пить и курить отказался, сказав: "Пап, ты вообще что ль..."
Учителя за двойки и поведение его не ругали - мальчик всегда учился хорошо. Да и в музыкалке успевал одновременно на фортепиано и скрипке учиться. Много читал и вообще был незаурядной личностью в школе. Только побаиваться его немного стали и уже не обращались к нему с лишней просьбой, как раньше.
Он то как-то странно мог засмеяться посреди урока, то вдруг на переменке заорать на одноклассников, потом на уроке встать и попросить у всех прощения: "Был не прав. Простите. Погорячился..."
А когда старший сын опять решился ходить на мамины химию и биологию, смотрел на нее, не сводя глаз, с кроткой и страшной улыбкой... Елена Владимировна невозмутимо вела уроки, иногда останавливаясь возле сына, или легонько проводила рукой по его волосам... Класс, наблюдая, с ужасом обмирал... Кто-то из детей однажды тихо подбросил картинку на листе в клеточку, где синей и красной авторучкой был нарисован узнаваемый портрет Елены Владимировны в образе вампирши с клыками, красными глазами и кровью на подбородке... Но она ничуть не впечатлилась увиденным и услышанным. А картинку даже, ухмыльнувшись, сохранила.
Младший "брошенный" в садик приходил довольный. Рассказывал про игрушки от "нового" папы. Говорил, что у него теперь - один папа "так, на каждый день", а другой "выходной и праздничный"...
А старший неожиданно вдруг располнел. За пару месяцев сразу на два-три размера. Стал не похож на себя, одежда стала вся мала. Отец даже взял кредит, чтобы поменять сыну гардероб...
А потом был "Новый год" в школе, где старший играл во всех сценках - и смешную Снегурочку, и толстого зайца со скрипкой, и аккомпаниаторшу-гейшу за синтезатором... Был очень веселым и много смеялся.
После такого фееричного выступления папа застал его дома... крепко "спящим". На прикроватной тумбочке лежали пустые пачки от снотворного и записка: "Мамочка! Ты для меня - самая лучшая. Знай, я буду всегда тебя любить! Твой брошенный сын".
...Когда его откачали от непомерной дозы снотворного, Елена Владимировна пришла в больницу его навестить. Отец не хотел пускать ее в палату. Но сын так в бреду звал ее... Когда она вошла и присела к нему на кровать, он спросил: "Мам, ты хотя бы счастлива? Не напрасно все это, мам, не зря?" Она отвечала сыну, закусив губу и глядя в окно: "Не знаю, сынок... Я перестала чувствовать боль... и счастье тоже".