Выпускник педагогического института, он, не чувствуя призвания к учительству, как-то неприметно прибился к нам, журналистам-газетчикам. Специализировался на «технической» должности – ответственного секретаря, фигуры весьма значительной при любой редакции. Начинал, кажется, в «Молодёжном курьере» (возможно, сказалась близость нашего литературного сообщества к этому изданию). Некоторое время верстал еженедельник «Республика», с января 1992 года ставший ежедневной газетой. (Именно тогда я – как заместитель главного редактора, которому было поручено добрать штат редакции и обеспечить перевод официального органа «на новые рельсы» – получше разглядел его). Городской общественности Перминов более известен последующими работами – главного редактора газет «Известия Марий Эл» и «Россияне».
В нашей творческой среде он выделялся некоторой отстранённостью. Его считали чудаковатым, несколько рассеянным, вечно занятым отвлекающими мыслями или, как мне казалось, внутренними конфликтами. В общих разговорах-спорах обязательно отличится – скажет нечто неожиданное, очень личное, что, как правило, вызывало весёлые возражения… Люди, если они чужие, могли его раздражать, в друзьях же или единомышленниках он нуждался, компании любил. В крайнем случае – при отсутствии собеседника – ему хватало самого себя, мог «посидеть» в одиночестве…
* * *
Греет душу зимний ветер
В полузаспанной деревне,
Одиночество и небо
Мне указывают путь.
Заблудиться б в этот вечер
На столетие примерно,
Перепутать быль и небыль
И в сугробе утонуть.
Вспомнить сладость поцелуя
Губ, искусанных морозом,
А затем вернуться в город
Полным жадной суеты
И почувствовать с тоскою,
Как неоны купоросом
Сыплют холодно за ворот
С задымлённой высоты.
И скорее б раствориться
В муравейнике сограждан,
Постучаться в чьи-то двери,
Говорить чуть связно вслух,
Здесь соврать, там притвориться,
Тут отмалчиваться важно
И людским словам не верить,
Если люду больше двух.
А иначе нестерпимо
Жить спокойно среди камня,
Проводов, канализаций,
Магазинов и такси…
И влечёт неумолимо
Надорвать тугую память
И рвануться, и прорваться
С криком: «Господи, спаси!»
Вспомнить сладость поцелуя
Губ, искусанных морозом,
С одиночеством и небом
Заплутать в лесной глуши,
Но нисколько не тоскуя,
Разогнать застой венозный,
Выпив водки, скушав хлеба,
Песню спев от всей души.
Землю в садоводческом товариществе «Энергетик» мы с Перминовыми получили по соседству. Рядом был участок его брата, потом – Игоря. Появлялся он там нечасто, чаще работала жена, при ней всегда был сынишка, сходство которого с отцом сразу бросалось в глаза. На вопрос, где глава семейства на сей раз, обычно отвечали: да он опять с альпинистами… Романтиком Игорь был точно. Это проявлялось несколько возвышенными суждениями на отвлечённые темы, тягой к путешествиям, обострённым восприятием неправедного устройства равнодушного мира…
* * *
Снова агония, снова вагония
Станции – точки к пунктирам составов.
Где это чудное место Ипония,
Можно чтоб было заботы оставить?
Форма печали – тысячеверстие
Время, и то, устремилось к печати –
Как получать от того удовольствие,
Вдруг возжелав бюрократов зачатье.
Грузом бумажным полёт в чувствосферу,
Словно нашествием туч, зарешетить.
Веру… Нет, вы понимаете – Веру! –
Дух на чужие слова облокотить.
Бунт – это громко. Я тихо уехал.
Буря и та не везде приживётся.
Тихо – уже половина успеха.
Тихо. Но трудно как, если ревётся.
Чувства души – как пассаты стакана.
Что их плескать на довольствия зонты.
Где-то казалось, что я – океан, а
Это – кино про Земли горизонты.
Стихла агония. Только вагония
Тихо качает. Чуть-чуть усыпляет.
Были дорожной скупая симфония.
Еду, молчу… Расстояние тает.
Широта его натуры – есть и суть его поэзии. Она сильно отличалась от того, как и о чём писали другие члены нашего литобъединения. Прежде всего – всеохватностью. Гражданственностью. Как писать не о природе или любовных переживаниях так, чтобы оставаться читаемым лириком? Почти невозможно. Что бы там ни говорили, Перминову это иногда удавалось. Чтобы убедиться, откройте его посмертный сборник «Неоконченный наш разговор» (2003)…
* * *
Я не умер,
Не стал я полярных ветров холодней.
Значит, буду
Учить я словесности русской детей.
И не провод меня силой тока сожжёт,
Дерзость редко кого, говорят, бережёт.
Помолись за меня, моя мать, помолись.
Ну и что в том, что я, как и ты, коммунист.
Помолись святотатству, судьбе помолись.
Чтоб во мне провода моих вен не рвались,
Чтобы смог я любить как простой человек,
Жить, скорбить,
Ворожить на короткий свой век.
Если ж будет не так, то по смерти моей
Помолись за словесность российскую
И за детей.
В текст этого стихотворения я возвратил слово «коммунист», которое в книге составители заменили словом «оптимист». Да-да, и в самые демократичные постсоветские времена Игорь Павлович подчёркнуто, с каким-то даже вызовом, ностальгировал о жизни в СССР. В последние годы его политические взгляды могли, наверное, измениться, но… не думаю, что это стало возможным.
Игорь не любил агрессии, терялся от столкновения с жёстким обращением. Не умея ответить тем же, обычно замолкал и уходил в себя. Трудно было понять, обиделся или походя введён в подавленное состояние, выход из которого может быть болезненным и долгим. Вообще, ему не нравилось наступившее «новое время», где, как ему казалось, всё перепуталось, съехало с катушек, встало с ног на голову…
* * *
Оделось время в фотографий глянец,
Как лица – в маски или реки – в лёд.
Смотрю как вечный вегетарианец
На полную мечты и страсти плоть.
Застыло время, словно пыль театра,
Когда угас дверей парадных стук,
И, кажется, без грима Клеопатра
Пройдёт просить у сторожа утюг.
И вслед за ней, опершись в край багета,
Унылый Цезарь сядет подышать,
А пьяный Брут, по-щегольски одетый,
Кинжал ему предложит подержать.
Все роли спутались на миг запечатлённый,
Остановилось время… Шапки снять!
И даже он, ревнивец твой влюблённый,
Лицом к лицу не смог тебя узнать.
Безвременье, ты можешь быть ужасным,
В тебя ушедших просто переврать.
…Батый с лицом святым, до блеска ясным,
Ведёт славян с Казанью воевать.
Заметно, что некоторым его текстам нужна была авторская доработка. Но Игорь, судя по всему, не любил возвращаться к написанному. Сергей Щеглов, написавший предисловие в упомянутом сборнике, отмечает: «Он творил на ходу, вразброс, от великого отчаяния или большой радости, он дарил стихи друзьям и любимым женщинам, он даже, подозреваю, не всегда успевал записывать их на бумагу, а к черновикам не торопился возвращаться, чтобы переписать их набело…»
Чем дольше я думал, вспоминал об Игоре, тем больше, мне кажется, начинал понимать, почему арест и пребывание на Советской, 100 так тяжело сказались на его самочувствии, самооценке, если хотите. Тот же С. Щеглов рассказывает, что, выйдя на свободу, он всё не мог прийти в себя, был в очень подавленном состоянии. В основе его финиша – семейная история. Способ ухода – есенинский.
* * *
Какому Богу помолиться,
Какому чёрту подольстить –
Вот угораздило влюбиться,
А так хотелось мирно жить.
Любви хорошие начала
Звенят натянутой струной:
Нельзя, чтоб милая скучала,
Нельзя талант умерить свой.
Талант в любом заложен миной
И нарушает бытиё,
Я меньше помню о любимой,
Чем о подарках для неё.
Мир не поддастся самовластью,
Но тем заметнее скандал –
Попробуй справиться со страстью,
Когда её так долго ждал.
Едва попробовав тягаться
С разгульной силою моей,
Гусары станут утираться
Попоной с потных лошадей.
Живу счастливей фараона
С его египетской роднёй:
Рукам мешается корона,
Когда ты милый и родной.
И пусть счета предъявят дети,
Тогда очнусь и встречу новь,
Тогда поверю, что конфеты
Гораздо слаще, чем любовь.
Другие выпуски поэтической рубрики читайте в специальном разделе.
