Ухаживать за ним приехала, все бросив, младшая дочь, которую он с ее рождения недолюбливал. И ничего с собой поделать не мог. Как сразу не поверил жене, что это его ребенок, так и оборвалось что-то в душе у него в отношении к этой девчонке. Доказать свою верность жена, как ни старалась, не смогла. Уж больно две старшие были похожи на отца - смуглые, темноглазые, прямоносые, с бровями вразлет. Погодки и похожи, как близнецы. Главное - вылитые дядя Вася. А у младшей - и носик пуговкой, и беленькая, и глаза цвета морской волны... Подрастать стала, и вовсе повадки какие-то незнакомые проявились. По деревне слухи так и поползли, прямо из свекровкиного дома: "Нагуляная девка! Нагуляная! Нутром чую - не наша!" Жена дяди Васи лила горькие слезы, защищалась слабо и тихо причитала: "Тебя, Вася, только тебя и любила! Никого к себе не подпускала! Твоя Галочка, твоя!"
Так и жили годами с этой проблемой, более-менее мирно, а только "трещинка" какая-то появись - как запьет отец, так опять вспоминает "про Галочку".
Свекровь младшую демонстративно не замечала, подарки только двум старшим приносила, а когда младшая, маленькая еще, не понимая ничего, подбегала к ней со слезами: "А мне, бабушка?" Та отталкивала ее зло и отвечала: "Какая я тебе бабушка?! У матери спрашивай, кто твоя бабушка!"
Сестры тоже "сплотились" с детства: "Мы папины! А ты - неизвестно чья". И Галочка с детства все пыталась им доказать: "Я родная вам! Родная!" Прощала и терпела притеснения и унижения, а уже взрослой,  когда стала вдруг зарабатывать, задаривала сестриц подарками. Втайне надеялась, что рано или поздно, может, все-таки ее признают как "родную". И не удивлялась, когда сестры принимали "дары" как должное, редко с благодарностью или с удовольствием, ничуть не сомневаясь, что так будет продолжаться всю жизнь.
...Дядя Вася уходил тихо, хлопот по уходу за собой много не доставлял. Большей частью лежал или сидел в кресле, смотрел сериал по телевизору и... видеть не мог Галочку. С ее постоянной готовностью ему угодить, сделать его жизнь комфортнее. А он готов был ее прогнать с глаз долой, когда изредка наведывались старшие дочки. Тут он вставал, сам мог картошки, как они раньше любили, пожарить, смеялся и почти "летал" по дому. Галина сидела притихшая в углу на сундуке, стараясь не попадаться ему на глаза и не раздражать, с восторгом наблюдала за его чудесным преображением. Пробовала уговаривать сестер остаться подольше - лишь бы папа таким радостным побыл еще. Но сестры жили в городе, там их ждали и мужья, и работы. Они, похохотав с дедом денек-другой, упархивали, как залетные диковинные птицы... В доме после их визитов оставались почти осязаемые руины. Отец несколько дней молчал, почти замирал, отказывался есть и вставать. Казалось, не хотел даже дышать. Галочка ругалась с ним, плакала, пыталась как-то расшевелить, но дед не реагировал. Только глянет тяжелым взглядом, она и отойдет. А потом еще и упал.
Вдруг встал и пошел посуду помыть, Галочка на огороде возилась. Только в дом вошла и увидела: отец как в замедленном кадре со всего своего роста будто "стек" и рухнул на пол...
Уже потом, когда она его дотащила до кровати и неведомо какими силами уложила на нее, сидела и читала "Отче наш", а отец, вцепившись в ее руку, шептал: "Доченька, доченька, доченька...", Галя думала: "Кто знал, что я так орать могу?!" Крик из глубины души, из самого сердца вырвался: "Папа! Папа, не умирай, живи, папа!" А жизнь из почти побелевшего дяди Васи, казалось, уже совсем уходила и вдруг от этого пронзившего небеса крика передумала и вернулась обратно.
Несколько лет, которые Галочка ухаживала потом за отцом - колола уколы, кормила, мыла, вставала ночами, она бесконечно разговаривала с ним, смотрела вместе кино, читала ему книги и говорила всем: "Надо чтобы ему было интересно жить! Он же живой, все понимает". Отец постепенно восстановился - уже говорил, правда, хуже, чем раньше, память порой отказывала, но сердце у старика оттаяло, стало мягче. Дочь он уже называл: "Галочка, моя золотая..." И все время прощения у нее просил: "Прости меня, старого дурака, прости, прости..." А она только плакала и целовала его в морщинистое лицо...
Не одна она такая в деревне была, кто за престарелыми и больными родителями своими ухаживал. Только Галя в отличие от других как будто и не мучилась, и не страдала... Радовалась, что наконец возникло понимание и даже счастье между ней и отцом. Подругам как-то призналась: "Мы наконец оба счастливы, что он мой отец, а я его дочь... Нам так друг друга не хватало всю жизнь".
...Дом дядя Вася оставил младшей дочери. Старшие были в ярости и не могли успокоиться, недоумевая: "Так ты ж ему не родная?!" А Галина долго решала - передать им записку отца или нет. Где он корявыми буквами написал: "У меня одна дочь, единственная - ты, Галя".