Трудную жизнь прожила баба Дуся. Тяжелую. Муж у нее был летчик. Сильный волевой мужчина. Летать мечтал с детства. Летал, был испытателем и истребителем.
Женился на тоненькой сладкоголосой девушке, и первые годы совместной жизни шли очень хорошо. А потом служба завершилась, летать он перестал, семья переехала из гарнизона в обычный рабочий район, где он больше не чувствовал себя "элитой" войск. Занялся строительством. Парень он был трудовой, еще в юности с отцом дом строил. И себе все хотел дом поднять, а пока что ездил с бригадой "шабашить" - коровники по районам строили.
Но жизнь без неба была невыносима. Депрессия накатывала, а с ней и запои. А тут еще и тоненькая девушка, располнев после вторых родов, решила предохраняться самым надежным способом - "не спать с мужем". Супружеский долг стойко презирала, считала необязательным, нечистым и неправильным. Воспитана так была.
Муж "проблемы" свои решал сам, то заночует где-то, то пьяный вернется. Ее это тем не менее оскорбляло. Он дома пытался найти взаимопонимание, не находил и стал жену поколачивать.
Бабе Дусе тогда чуть за тридцать было - крепкая была, не сдавалась. Дом превратился в баррикады. Летели друг в друга чайники, утюги, будильники, срывались со стен радиоприемники...
Эти "бои" она иногда вспоминает так живо и с подробностями, как будто оскорбления и летящие предметы попали в нее только что: у нее раздуваются в ярости ноздри, она победно похахатывает и потирает давно ушибленное место.
Мужа ее уже тридцать лет нет. Она регулярно сажала его за бытовое хулиганство, и однажды он оттуда живым не вернулся. Сказали "производственная травма". На суде детей каждый раз спрашивали, хотят они "чтоб папку посадили"? Дети, размазывая слезы, рыдая, отвечали: "Да-а". Папка смотрел с укором на них: "Эх, вы...". А они выросли на баррикадах. Им и папку жалко было, и драк видеть не хотелось.
Позже взрослая дочь, у которой так и не сложилась личная жизнь, спрашивала у матери: "Мам, а зачем вы жили вместе, вы же убивали друг друга на наших глазах? Мы жили как в аду?" - "Не знаю. Думала, все так живут. Любила, наверное".
Когда баб-Дусе сообщили, что мужа ее больше нет, она полчаса кричала, не переставая. В свои неполные 50 поседела за один день, глядя в одну точку, только твердила: "Это я, я виновата, это я его..." Подруги и соседи еще полгода не оставляли ее одну, боялись, что сойдет с ума или сделает с собой что-нибудь.
А потом жизнь захлестнула. В перестройку баб-Дуся ударилась в бизнес, и дела у нее пошли в гору. Люди, знавшие покойного мужа, порой удивлялись, как с годами она стала все больше его напоминать.
Воинственный опыт семейной жизни: "баррикадный" способ решать проблемы, отвечать силой на силу, бить более слабых - был активно ею задействован. Она превратилась в такого же тирана, только трезвого и еще более страшного: "Я - мать, я лучше тебя знаю, я жизнь прожила!"
Баб-Дуся живет недалеко от дочери. Они редко вспоминают те времена, но когда найдет, худенькая старушка плачет и все время повторяет: "Зачем, зачем я тогда так жила? Почему не ушла? Он был бы жив, мой Гена..." И успокаивается, только когда гуляет и поет своим детским над-
треснутым голоском: "Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново..."