На днях ему исполнилось 60 лет. Моё знакомство с ним началось с прочтения его лирического рассказа «Тополя», присланного в редакцию газеты «За коммунизм» Советского района в феврале 1981 года. Ему было 18, мне – 30.
Из нашего предъюбилейного диалога вы много не почерпнёте, Сурков как личность многослоен и не открыт миру нараспашку. Он был и остаётся для меня загадкой сфинкса. Судил и сужу о нём исключительно по его рассказам, язык которых удивителен и, кажется, осязаем…
– Сергей, в справочнике «Писатели Марий Эл» 2008 года тебя нет, что по меньшей мере странно. Придётся начать с биографии…
– Родился я в Уржумском районе Кировской области, позже семья переехала в село Чкарино Марийской АССР. Окончил школу, педагогический институт, работал в редакции районки, в школе. В тяжёлые 90-е был вынужден уехать на заработки. В общей сложности проработал на стройках почти двадцать лет, география передвижений – от Закавказья до Заполярья. В то безвременье скитания в поисках заработка – многих славный путь.
В справочник внесли тех, у кого есть отдельно изданные книги. У меня же всё разбросано по периодике. Я не член союза и никогда не позиционировал себя как писателя, литературное творчество для меня – обычное хобби, как чтение книг, например.
– Когда начал писать и что раньше – стихи или рассказы?
– Сочинять рассказы и стихи начал во время учёбы в институте. Ты тогда работал заместителем редактора районной газеты, издавал ежемесячную литературную страницу, куда я отправил свои первые неумелые пробы пера. Можно сказать, твоё искреннее участие и вдохновило меня продолжить сочинительство. Раскритикуй тогда мою писанину – и я бы просто пал духом, никогда уже не взялся за перо. И в институте мне повезло: талантливые преподаватели Мария Николаевна Лебедева и Игорь Петрович Карпов научили нас теории литературы, привили литературный вкус.
Ещё в годы учёбы мне повезло познакомиться с молодыми авторами из творческого клуба «Поиск» при редакции районной газеты, впоследствии это общение переросло в настоящую дружбу. Из этого круга вышли известные в республике поэты – Алевтина Сагирова, Николай Михеев, Герман Пирогов, Геннадий Смирнов, Сергей Щеглов, Алексей Бахтин, Александр Коковихин, Татьяна Сазонова, прозаики Валерий Николаев, Владимир Марышев.
А ещё больше было таких, как я, кто не связал дальнейшую жизнь с творчеством, но навсегда сохранил любовь к литературе.
– В нашем литературном кругу некоторые считали тебя уроженцем деревни Чкарино, то есть земляком Аркадия Крупнякова. С этим связывали твоё писательство и приверженность прозе…
– Многие считали меня земляком известного писателя. В Чкарине я просто вырос, прочёл все книги Крупнякова, горжусь знакомством с именитым писателем. Но родом я всё же кировский. Там – на родине художников братьев Васнецовых, на старинном лопьяльском кладбище, под сенью старых тополей с рубленой родовой тамгой – упокоились мои родичи…
– Ты заговорил языком своих сочинений. На днях я перечёл несколько твоих рассказов. Читать их – удовольствие, а местами – эстетическое наслаждение. Так уже давно не пишут. Если помнишь, я всегда выделял тебя из наших друзей-приятелей прозаиков как самого самобытного. А сейчас пишешь? Если да, то изменился ли язык, стиль твоих сочинений?
– Почти все мои рассказы написаны по воспоминаниям детства, вызваны восторгом от узнавания окружающего мира. Со временем эта острота мировосприятия неизбежно притупилась, а полупоходный быт командировок и изнурительная физическая работа по двенадцать часов без выходных отнюдь не способствовали какому-либо творчеству. Цитируя себя, могу резюмировать: «Кое-что мы уже поняли в этой жизни, однако чем дальше, тем меньше в нас остаётся желания говорить об этом на трезвую голову». Конечно, я давно уже ничего не пишу.
– Самому тебе понятно ли, кто из крупных прозаиков прошлого повлиял на выработку литературного стиля?
– Думаю, что говорить о каком-то особом стиле моих рассказов всё же не совсем уместно по простой причине – их слишком мало, всё это пробы в разных жанрах. Естественно, я старался подражать стилю любимых писателей: Бунину, Паустовскому, Платонову, в разное время разным. Сейчас, спустя десятки лет, это часто выглядит смешно.
– Ну да, все бы так смешили, как ты, скажем, рассказом «Никишин омут»… Кого читаешь из нынешних прозаиков, что в связи с этим скажешь?..
– Все мои литературные предпочтения находятся далеко, в золотом и серебряном веке русской литературы. По-моему, художественная проза этого периода достигла абсолютного совершенства стиля. Потому кого бы я ни начинал читать из современных авторов, вскоре останавливался или дочитывал, пропуская страницы, не испытав того послевкусия, которое остаётся после прочтения классики. Не спасают ни смелые эксперименты со словом, ни фантастическая порой эрудиция автора, ни выставленная напоказ чернуха. Не цепляет. Допускаю, что время великой подлинной литературы кануло в Лету.
– Ты говорил о студенческой дружбе с Лёшей Бахтиным и Игорем Перминовым. О том, что во время каникул сплавлялись вместе. Где, по каким рекам? О чём говорили звёздными ночами?..
– Мы дружили со студенческой скамьи. Сплавлялись на надувных лодках по рекам нашего края: Пижме, Немде, Быстрице. Описания этих походов в газетах находили отклик у самых неожиданных для нас людей; видимо, романтик может жить в душе любого. Ночами у костра говорили о жизни, о девушках – ведь мы тогда были совсем ещё молоды. Иногда читали стихи. Игорю нравилась поэзия Маяковского. В записной книжке Алексея хранился листочек дерева с могилы любимого им Пастернака.
– Ты прочёл полученное на днях моё стихотворение «Провинциальному поэту» о теперешней нашей, можно сказать, доле?
– Оно созвучно многим моим нынешним мыслям. Прочитал – и сразу вспомнил «Письма римскому другу» Бродского: …Если выпало в Империи родиться, Лучше жить в глухой провинции у моря…
То есть Бродский предлагает не столь кардинальный выход, как у тебя там. Его вариант меня бы устроил. Вообще эти строки я выбрал бы девизом сегодняшнего дня.
* * *
Вот таким получился наш с Сергеем Ивановичем диалог. Стихи, как вы уже поняли, он тоже писал. И публиковался с ними. Я взял сюда его тексты из коллективного сборника 2000 года «Сотовый мёд».
* * *
Прошла гроза минувшей ночью.
Любой ломоть земли в саду,
Дождями жирно разворочен,
Лежит в сиреневом чаду,
И солнце, словно сноп соломы,
Дырявит мокрую листву.
Корявый, радужный, скоромный
Весь мир, в котором я живу.
Нет проще радости звериной,
Когда, прохладна и чиста,
Сирень по капле стеарина
Стекает с языка листа,
Когда сосновый улей точит
Свою медовую слезу…
Прошла гроза минувшей ночью.
Никто не помнит про грозу.
В КАРТИНЕ «МАРТ»
Однажды зимнею порою,
Устав от сует и утрат,
Приду домой и дверь закрою,
И убегу в картину «Март».
И будет в комнату пустую
Глядеть, бела от злобы, ночь,
Метелью воя и лютуя,
Что ей достать меня не смочь.
Я там, в картине, за тенями
От левитановских берёз,
Между лошадкой и санями
Парной пощупаю навоз.
Деревню вспомню, где я рос.
И станет горько мне до смеха,
Сквозь дым дешёвых папирос,
И будет радостно до слёз
Средь ослепительного снега.
Потом зайду в знакомый дом,
В котором я давно знаком,
И пожелаю выпить чаю
С рыжебородым ямщиком.
Меня он спросит: «А случаем,
Ты не из тутошних ли, брат»?
А я и сам того не знаю,
Мне хорошо в картине «Март».
Не уверен, что Сергей читал моё стихотворение, посвящённое ему и Бахтину. Оно написано в связи с ужасной гибелью Алексея. Вдобавок примерно тогда же на мой вопрос, куда пропал Сергей Сурков, кто-то сказанул: кажется, он умер… Когда же, приехав в посёлок Алексеевский на традиционную летнюю встречу с бывшими членами «Поиска», я после многих лет неизвестности вдруг увидел живёхонького Сергея, то… Впрочем, прочтя стих, сами всё поймёте.
* * *
Один мой друг мечтал уйти в картину,
почти живую – Врубеля «Сирень»,
вонзясь в её густую середину,
цветы где влажны, дева где и тень.
Ушёл в огонь он, пекло... Было жутко
узнать конца подробности потом.
За что ему судьбы издёвка-шутка,
ведь сад растил и – сына, строил дом?!
Когда другой напишет, что хотел бы
в пейзаж иной – уже в картину «Март»,
я вдруг познал, во мне как дохнут нервы,
вскричал «не надо!», кстати вспомнил мат.
Из-за того, что он нежданно канул
на десять лет, от марта я робел...
Когда явился – так схватил и глянул,
облапил так, что тот осоловел.
И всё-таки неверно, что исправно,
представ вчерне, живём всегда с листа –
о, как логично было бы и славно
с народом быть в «Явлении Христа...».
- Другие выпуски поэтической рубрики читайте в специальном разделе.
