Была она страховым агентом. Работала в свободном графике. Лишь бы план выполнялся. Ходила пешком через лес или полем. Десять, двадцать километров, а то и больше за день бывало намотает. А дома еще скотина, куры-утки, поросята, у деда пчелы да еще огород. На сенокос съезжалась вся семья - дочери, зятья, внуки. Всех надо было накормить, баню натопить, намыть-настирать...
Встанет Нин-Ванна до зари, темно еще: "Ой, пора корову доить". Днем присядет, глаза закрываются от усталости: "Что ж я сижу-то? Скотину покормить и на работу бежать, времени-то уже!" Готовила "ведрами", стирала баками, лето-осень в реке полоскала, а то и зимой - в проруби.
Не старая была еще, чуть за шестьдесят, когда занемогла, заболела. То в одной больнице полежит, то в другой, то в третью дочки ее повезут. Врачи каждый свое говорит, каждый от "своего" полечит, а Нин-Ванна на поправку не идет: и на "убыль" вроде не торопится, и на выздоравливающую мало похожа. Ходит по больничным коридорам, в окна ждет-высматривает, когда к ней кто-нибудь пожалует. А как дочки-внучки придут, молчат-сидят. Поговорить не о чем: "Корову доили?"
- "Доили, мам, доили". "Дед мед согнал?" - "Согнал, мам, согнал". "Дед, не похудел?" - "Не похудел, мам. О себе думай". И молчат. Как будто вообще никогда ни о чем и не говорили. Взрослые люди, прожившие всю жизнь вместе...
А о чем бы им друг с другом за всю жизнь поговорить, когда нет надобности ни о картошке, ни о сенокосе, ни о стирке говорить? Смотрят друг на друга как незнакомки, как будто первый раз увидели. "Мам, может, поешь?" А мама только слезу смахнет: "Поела уже". Внучки пришли, бойкие старшеклассницы. Смеются в кулачок, толкаются, на часики смотрят с нетерпением. Нин-Ванна не наглядится на внучек - жизнь, радость, веселье едва сдерживаются больничными стенами. "Ну, расскажите про женихов, что ли". Девчонки переглядываются, хихикают.
"Ба, ты че, какие женихи? Нету пока". И "усвистали" домой. Для них, сколько помнили себя, Нин-Ванна сразу "бабушкой" была - в платочке, с гулькой на голове, в платье выцветшем штапельном. А ведь ей пятидесяти не было тогда.
"И с ними не успела, не поговорила..." - обнаружила Нин-Ванна. Маленькие были, вроде, о чем говорить? А подросли, уже и сами не расскажут.
Расстраивалась Нин-Ванна, не так она жизнь прожила, не так. Пока здорова была, казалось, правильно все делает - чтоб чисто в доме, чтоб сыты все. Да и все вроде так живут... А заболела: и чисто, и сыты - и без нее все. Справились. Значит, можно было не "выкручивать" себя так, до последнего? Вспоминала она, как полоскала в ледяной реке белье, как пни на участке с дедом корчевали, как бревна таскала молодая еще, только-только третью дочь родила. Зачем, думала теперь она, зачем я с собой так? Кому это надо было? И ведь убери все дела - не знаю даже, что за люди рядом со мной живут?
Лежала Нин-Ванна или гуляла по больничному садику, или телевизор в кои веки смотрела и все про свое думала. За всю жизнь столько не отдыхала и не раздумывала о себе и о своих близких. И отдыхать ей было тяжело, непривычно и мучительно.
А болезнь приобрела странный характер, как будто подстроилась под Нин-Ванну - только наметится улучшение, и она опять о домашних делах переживать начинает, ей снова хуже.
Как про выписку забывает, домой не рвется - сразу улучшение...
А тут приехала еще одна ее дочь, с медицинским образованием. В размышления матери тоже особенно не вдавалась. Сразу "потащила" ее к профессору, тот быстренько поставил "свой" диагноз и наметил немедленную операцию. Дочь все время твердила: "Вот бы раньше, вот бы раньше..."
Плакала и смотрела прощально. Нина Ивановна сказала ей тогда: "Не приходи. Не оплакивай меня при жизни". Дочь поглядела, как будто не узнавала мать. Это было последнее, что она от нее слышала.
В палате с Нин-Ванной женщина лежала. Когда дочь ушла, сказала: "От близких-то родственников, если что серьезное, подальше надо держаться. От расстройства и переживания скорей закопают". К ней никто из родственников не приходил.
...Утром Нин-Ванну в палате не нашли. Ушла. Прямо в больничном халате. А до дома не дошла.
Говорят, видели ее то на дальней пасеке, то в одной деревне, то в другой - где она страховала. В курточке секонд-хендной, в джинсах, с короткой стрижкой, рюкзачком за плечом.
Спросили ее: "Нин-Ванна, это ты?" Она засмеялась как-то странно: "Нет, милый, это не я". ... А никто никогда и не слышал, чтоб Нин-Ванна смеялась.