Ей нестерпимо захотелось увидеть его, хоть какую-нибудь его фотографию. Она набрала имя и фамилию в поисковой системе и среди всех Валеркиных однофамильцев сразу узнала его. Только теперь это был взрослый мужчина с ясным и цепким взглядом, с решительным и волевым лицом. Она прочитала о его работах, наградах и никак не смогла успокоить себя, все искала и искала что-то о нем. Пока не поняла, что уже два часа ни о чем, кроме него, думать не может. Его улыбка и приветливый взгляд стояли перед ней. Казалось, он говорил: "Как долго я ждал этого момента, когда ты вспомнишь обо мне!" Как будто знал, что у нее от этого забьется сердце...
...Тогда в институте, когда он с трепетом признался: "Я люблю тебя", она выслушала с удивлением, ответила что-то вежливое и упорхнула куда-то с подружками. Она сама тогда была влюблена и там, хоть и не было таких признаний, но все как-то сразу "всерьез и по-взрослому". Замуж, тот другой, правда, ее не звал, но в общежитии они жили в соседних комнатах, и выглядела со стороны их жизнь почти как семейная. Она пекла пироги, варила борщи, гостей встречала почти каждый вечер... А этот сразу: "Люблю и все!"... Были и потом в ее жизни и гражданские, и законный мужья. Только все как-то просто выходило, без романтики - "давай жить вместе", или "переезжай ко мне", или уж в крайнем случае "ну, ладно, давай поженимся". Вот только "Я тебя люблю" почему-то больше никто не произнес, не выговорил. Может, потому что эти слова в ее жизни были уже кем-то заняты?

Все институтские годы он так ни с кем и не завел отношений, наблюдал за тем, как развивается личная жизнь у нее... и молча страдал и, казалось, таял на глазах. В один момент даже серьезно заболел, но учебу не бросил, выкарабкался и внешне никак не выражал того, что у него творилось в душе. Только некоторые друзья знали, что с ним и из-за кого происходит, и недолюбливали ее.
А потом закончился институт, захватила перестроечная полоса жизни, и все разъехались кто куда. Она почему-то иногда его вдруг вспоминала. В самые неожиданные моменты порой возникала перед глазами сцена его признания в любви, звучали эти слова: “Я люблю тебя!” То ныряя в бассейне или разрезая воду, вдруг откуда-то всплывало знакомым голосом: "Я люблю тебя!" То в нарастающем шуме трогающегося поезда слышалось отчетливо: "Я люблю тебя!" То вдруг, проснувшись утром с другим мужчиной, она вздрагивала от слов: "Я люблю тебя!" А другой в это время безмятежно спал, отвернувшись от нее...
"Да, с этим можно было бы прожить всю жизнь. Его любви не нужно было добиваться, как с другими, - размышляла она. Доказывать, что ты самая лучшая, что самая красивая, что необходима ему больше других. Он это сам твердил всем своим существом". Она вспоминала, как он тихо подсаживался, когда ей было плохо и она ни с кем поделиться не могла своей бедой, и молча был рядом. Как он сдерживал свое желание обнять ее, защитить, вступиться за нее... Она, уже побитая жизнью, вдруг представила, а как могло бы быть, если бы она тогда приняла его любовь и осталась с ним. Как они гуляли бы, взявшись за руки, как он смотрел на нее...

Картина невоплотившейся любви, несостоявшихся отношений прокручивалась перед ее глазами кинолентой, и она вглядывалась в темноту окна, как в невидимый экран. И вдруг слезы хлынули с накатившей неведомо откуда и обрушившейся волной нежности: "Господи, что это?! Я люблю, люблю, люблю!"
Как будто где-то, в каких-то хранилищах неизрасходованные и невостребованные запасы любви, нежности, чуда прорвались и вылились на своего адресата...
..."Валера? Здравствуй, это я..." - "Ты где?" - "Я здесь вот..." - "Будь там, я за тобой еду". Она стояла в ожидании, а в голове крутилось: “Неужели это действительно правда - после 40 жизнь только начинается?”