На работу ходила в той же обуви, что и школьницы, в том же буфете обедала, ничем выдающимся не выделялась, только взгляд... Смотрела чуть с прищуром, немного наклонив голову, "с прицелом" во взгляде, как будто пытаясь что-то увидеть в девочках и мальчиках - что им предстоит, кем станут, какое у них будущее, тогда еще только прораставшее...
Когда она писала цифры на доске, видно было, что  это ей доставляет удовольствие. Геометрия в ее трактовке переставала пугать, открывалась и увлекала новым расширением пространства.
Класс на ее уроках "неровно дышал", мы смеялись или замирали от сосредоточенности или восторга. Даже те, на ком все давно поставили "крест", начинали скрипеть мозгами и потихоньку что-то понимать. На ее уроках уходило что-то тяготившее, не дававшее вздохнуть полной грудью. Она не давила ни нравоучениями, ни раздражением, ни уже привычным презрением - "Бездари тупые!"
Класс был трудный - дети сплошь из неполных семей, "безотцовщина", а у кого он был, часто "дружил" с алкоголем. Одеты-обуты были все, как близнецы-братья, и уже детьми привыкли мало кому доверять и открываться, тем более взрослым.
А ей доверяли...
Когда она входила в класс, видно было, что там, за дверью, у нее была интересная и насыщенная жизнь, которой она готова поделиться и для этого сюда и пришла. Она могла одним словом, изящной похвалой поднять человеку в классе рейтинг на недосягаемые высоты: "А Леша Беляев решил задачу неординарно... Леша, у тебя нестандартное мышление и... математические мозги".
И двигалась дальше по теме, а ее слова витали, кружились вокруг Леши и в нем самом всю его последующую жизнь... Казалось, у нее была какая-то своя сверхзадача, кроме точных знаний, поднять важность-ценность-значимость человека в его собственных глазах, особенно "мужской" половины класса. Почему-то в школе бытовало стойкое предубеждение, что "у вас девочки лучше - мальчики хуже"...
Девочки ходили с гордо поднятой головой - "и фартучки у них, и воротнички беленькие, и учатся лучше". А мальчишки не соглашались с навязанной аксиомой и бунтовали, кто как мог.
Она могла поставить на место всего одной фразой: "Математика пригодится и красавице, и дурнушке. Одной для загадочности, другой - для самоуважения..."
И мы еще долго вспоминали и смотрели друг на друга, что бы могли значить эти слова, смысл которых относился к какой-то другой, большой, взрослой жизни... Совсем скоро пришлось определяться, к какому лагерю прибиться - "дурнушек или красоток", и мальчики вдруг стали в чьей-то жизни судьбоносным "жюри"...
Или с самым слабым, уже махнувшим на себя рукой, учеником она вдруг как-то по-особому разберет его работу: "Сейчас я попробую догадаться, почему ты тут так подумал. А, ну это ты не знал, тут был невнимателен, тут поторопился... Ну что ж - сегодня меня радует твой результат, есть положительная динамика. Убедительная тройка. Маме скажи: пусть не ругает - тройка дорогая, настоящая". И он шел и светился, тройку нес домой, как драгоценность.
Кстати, она любила повторять: "Математика такая же роскошь, как восход солнца или закат - доступна всем, но не все себе ее позволяют". Однажды она увидела, как самый хулиганистый парнишка в классе сидит и рисует в тетрадке по математике каких-то "чудовищ". Она, страстно что-то доказывая в новой теме, не сбивая накала и темпа, подошла к нему и так же эмоционально заглянула в его тетрадь: "Это очень интересно, из тебя может получиться хороший мультипликатор или карикатурист". На секунду замерла, разглядывая его "чудовищ", хохотнула и сказала: "А в принципе, если подумать, равнобедренный треугольник не менее прекрасен, чем лицо Джоконды..."
Класс был некоторое время в шоке от ее реакции - не ругала, не выгоняла, не орала, не заставляла смотреть на доску, как на других уроках. Взяла и заставила взглянуть на происходящее с другой стороны, да еще и про Джоконду "задвинула".
Некоторые из нас даже повесили над письменным столом Мону Лизу, а рядом - равнобедренный треугольник...
Однажды, доказывая очередную теорему, как всегда как будто личное переживание, откровение, как "нечто сокровенное найденное", сказала с едва сдерживаемой улыбкой, с предвкушением восторга: "Подождите, вы сейчас тоже испытаете это удовольствие, когда "все сойдется..." А потом вдруг остановилась, замерла, посмотрела своим "любимым" прищуром на нас на всех и произнесла: "Завидую я вам. Вам еще столько всего предстоит открыть для себя, хотя уже 7-й класс. Уже должны были прочитать половину всего написанного человечеством..."
И продолжила решать уравнение. А класс "впал в столбняк", в который ввергли нас эти слова. Мы "уже" в 7-м классе, а "половина написанного человечеством " - была еще где-то "далеко"! Не говоря о второй половине "написанного"... В те времена высшим комплиментом было услышать - начитанный человек.
Не все, но многие тогда кинулись читать, как "подорванные". Читали везде и всюду - за обедом, за что получали подзатыльник, в автобусе, забывая купить билет, ночью под одеялом с фонариком, на пляже, в бане, в перерыве на спортивных соревнованиях, в очереди за молоком.
А однажды, посреди контрольной, замерев в тишине у окна, вдруг тихо произнесла: "У Марка Шагала есть картина: влюбленные летят над городом... победа любви над гравитацией. Над всеми законами природы, над всей математикой..." И продолжала смотреть в окно, может, подумала просто вслух, а мы продолжали решать контрольную.
Может, это был у нее талант, дар, какое-то ее "высшее поручение" - Учителя... Влюбить в то, что любишь сам, чем потрясен, преображен, изменен?
Рядом с ней хотелось быть таким же увлеченным, влюбленным во что-то до страсти, влиять животворно на кого-то, на что-то, как повлияли на тебя.
Ее уже с нами нет. Она совсем не была старой, когда ушла. Ангина, заражение крови... Осталась светлая память о ней и влияние, которое оказала на всю жизнь.
Не покидайте учителей, пока вы рядом с ними, не покидайте, когда далеко. Они так незаметно уходят... Успейте их поблагодарить. Как сегодня благодарю я учителей 80-х - Изольду Михайловну Мельникову, Любовь Яковлевну Дочкину, Эмилию Алексеевну Носик и других, учивших меня в средней школе №15.
 
(г.Йошкар-Ола).