Сидит Петя и стыдно ему даже плакать и жаловаться. Как все, вроде бы, Петя был: иногда пил, иногда ныл дома, что все не по его и в геополитике, и в огороде. Иногда жену попрекал, что "все здесь его" и "все это он заработал", а она - никто. Что-то, видимо, в ней накопилось и перегорело, вот и выгнала своего Петра. Жестоко, несправедливо, решительно. Ходила по поселку с гордо поднятой головой. А потом и вовсе слух сама же пустила, что теперь с молодым живет. И это в свои 52?!
До Пети как этот слух дошел, он сразу напился и сел на велосипед. Ветерка захотелось, как сам потом объяснил. А на дороге как раз подморозило, да и стемнело уже.
Свежо Пете, едет, рыдает, громко ругается... Где ему было заметить таких же нетрезвых водителей на легковушечке? Проехали по Петиному велосипеду, а заодно и по его ноге. И удрали.
Лежит Петя на холодной дороге, брошенный, выгнанный, без жены, без дома, без любимого огорода с ремонтантной клубникой, даже без пин-кода от зарплатной карточки! А теперь еще и с ногой "переехатой"! Смотрит он на звезды в холодном небе, гладит нежно покореженную велосипедную раму и только воздуха побольше в грудь набирает, чтоб взвыть по-волчьи, по-звериному от боли, от унижения... Да как заржет. Прямо в холодное небо.
Сам тогда даже удивился, понял - полегчало.
Лежал Петя на обледенелой пустынной дороге в обнимку со своим поруганным-покалеченным, как он сам, велосипедом и смеялся. Стучал онемевшим кулаком по замерзшей земле: "А вот и не сдохну! Выживу! А?!" Даже дышать легче стало, за многие месяцы впервые.
Лежал, вспоминал, как дом поднимал-отстраивал, как пальцы пилой резануло, как огород насыпали, как за саженцами ездил, сам все сажал, проводил систему полива. И банки с заготовками сам крутил, взрывалось у жены все. Как он с охоты то лосятины, то кабанятины, то зайцев приносил, сам и готовил. Не "дружила" его супружница с дичью... Вспомнил, как она сообщила ему о разводе. Что уже "все", развелась. Без его согласия. Он тогда обомлел, но нецензурный комментарий, мелькнувший в голове, не отвесил, промолчал.
Стоял и смотрел в ее глаза. И не узнавал. А в голове крутилась одна мысль: "А с кем это я прожил всю свою жизнь?" А жена стояла и улыбалась: "Мы, Петенька, теперь чужие". А младшая дочь, Настя, "маменькина" дочка, добавила соли на рану: "А ты, папа, у нас ведь мужик? Так оставь все и уходи". А Петя опять промолчал. Он взял ружье, зубную щетку и ушел.
...А теперь лежит, холодеет и в небо смотрит. "Не, не может быть, чтобы я сгинул. Выберусь. Хоть ползком, но выберусь. Летчик Маресьев выполз, и я выползу, всего-то тут пару-тройку километров... А потом в общаге потолок побелю, полы покрашу, обои сменю. Выживу!" - пообещал он себе. Попрощался Петя со своим погибшим верным товарищем - велосипедом и пополз в новую жизнь...
Ползет, смеется, про безногого летчика думает, про обои, какие выбрать. Руки-ноги уже не чувствуют ни боли, ни холода, он останавливается только для того, чтобы иногда стукнуть кулаком по сроднившейся с ним мерзлой дороге да прокричать: "Доползу! Выживу!.."
Когда на пустынной трассе вдалеке замаячили огоньки, это уже подъезжали Петины спасители. "Лось, лось... Говорил же тебе, что человек ползет".
Пока лежал Петр Иваныч с подвешенной к ноге гирей, глядел на больничный потолок, вспоминал холодное небо и думал: "Нет, больше прежнего Пети Сумкина не будет. Там, на трассе, прежний остался. Теперь все только новое..." А когда он поднялся, из прежней жизни не взял даже любимого охотничьего котелка...
Недолго Сумкин проходил в холостяках - взял себе молодуху с двумя пацанами. На охоту вместе ходят, дом потихоньку поднимают, мальчишки Петю "папкой" зовут. И не узнают его знакомые даже с лица. И Петей его больше никто не зовет. Даже жена: "Мой Петруша", - обычно говорит, а для остальных он Петр Иваныч. Теперь так.