В этот год смерть, как всегда, собирала свою дань. Тонули в Енисее нелепо. Пашке рассказывали, что промышляющие рыбу сетевики нередко налетают на льдины. Дело-то ночное, темное.
Пугала суровая енисейская вода Пашку, поражала равнодушием, с которым она забирала людей, но тянула к себе неотступно. Как-то поутру убежал он, не спросясь, к Енисею. Не в порт, где много соляры на воде, дымных запахов и резкого металлического шума, а к простору, по которому гуляла нестесненно ледяная вода.
Утро пахло инеем. Со стороны дальнего берега наползали резко очерченные холодно-серые облака. Оттуда же приходил и ветер. Пашка мерз, трясся от резкой ветряной закрути, но твердо решил дойти до гравийной косы, которая выползала из каменистого берега. На косе чернела согнутая фигура.
Поскальзываясь на камнях, Пашка приблизился к человеку и уставился на него со спины. Тот неторопливо выбирал из воды леску. Потом приостановился и, не оборачиваясь, прогудел насмешливо:
- Ты так мне телогрейку просверлишь глазищами, странный ты человек!
- Почему странный? - удивился Пашка.
Незнакомец обернулся, смеясь немолодым лицом.
- Это у меня присказка такая, не придирайся. Иди-ка лучше сюда да садись вон на бревнышко. Не переношу, когда за спиной сопят.
Пашка уселся поодаль.
Незнакомец приговаривал, вытягивая туго подающуюся леску:
- Так-так, странный ты человек, мо-о-й ты, сидеть тебе на якоре, не сойти!..
У берега плеснуло, ударило о воду что-то длинное и черное, потом выволоклось на леске и змеей поползло по камням.
Пашка подпрыгнул, сунулся было в сторону под негромкий смешок незнакомца.
- Чего это? - косился Пашка.
- А это, братец, ценный пищевой продукт и сильная красивая рыба - енисейский налим! - приговаривал рыболов, забираясь рукой в самую глубь плоской змеиной головы. Налим, почти в полроста незнакомца, тяжело бил его по сапогам плоским хвостом с бахромистыми длинными плавниками. Он весь блестел от слизи, покрывающей его темно-пятнистое тело.
Незнакомец взял тяжелый голыш и оглушил налима резким ударом по голове.
- Вот так... - он с трудом выдернул из глотки налима здоровенный тройной крючок, бросил рыбу в полиэтиленовый пакет и пошел мыть руки.
Пашка подошел к воде и, глядя, как незнакомец смывает кровь и слизь с пальцев, спросил, передергиваясь:
- Больно ему было?
Рыболов поднял на Пашку неяркие умные глаза и осторожно ответил:
- Больно, сынок, всем больно, и корове, и курице, и свинье... Ты, наверное, любишь котлетки свиные?..
Пашка покраснел.
А незнакомец продолжал:
- Как тебя величают? Паша? А меня - дядя Ваня. Познакомились, значит... Так вот, Павлуша, странный ты человек, верно ты мыслишь, но и мясной жарехой не побрезгуешь, нет ведь? Вот все мы так, пока дело до своего желудка не доходит. Не обижайся, возьми-ка лучше плащ, укройся. Вон на камне лежит. А то скоро сам станешь карасем мороженым...
Пашка надел поверх куртки просторный с запасом брезентовый плащ и почувствовал, как тепло, накапливаясь под плотной тканью, приятно легло на спину и живот.
Они ходили по берегу, проверяли снасти, снимали черных ледяных налимов.
Потом дядя Ваня торопко засобирался.
- Мне, Павлуша, на службу пора. Дежурю я здесь у складов. Вон на берегу теплушка, видишь? - дядя Ваня показал на маленький вагончик, прилепившийся к дощатым сараям.
- Там я и обитаю, Паша. Может, чайку со мной попьешь в тепле? Вон ты сморщился как, посинел. Пойдешь?
Пашка с радостью согласился.
В вагончике было сумрачно и сыро.
- Сейчас, Пашок, дадим жилого духу, - приговаривал дядя Ваня, подкладывая в печурку бересту и мелкие щепки. А Пашка озирался вокруг, привыкая к сумраку.
Вспыхнула береста, озарив спокойное лицо дяди Вани. Затрещали колотые поленца, и сразу же пошло тепло от прогревшихся тонких боков железной печурки.
В вагончике стоял старый канцелярский стол, железная кровать с досками вместо сетки. По стенам тянулись полки со всякой всячиной. У окна на тумбочке стоял старый приемник с разбитой панелью, точно такой же, какой был у них, там, дома, в Пашкином раннем детстве.
Дядя Ваня, перехватив его взгляд, крутанул ручку, и приемник, сипя, замурлыкал что-то тихое.
- Работает, дружок. Вот с ним и живу здесь. Больше-то никого у меня нет. А ты, Паша, где обитаешь? Судя по всему, приезжий ты.
- Приезжий, дядь Вань. В новом городе живем, а вначале в старом жили, у тети Капы.
- У тети Капы? Это у которой Роберт безрукий?
- А вы его знаете? - насупился Пашка.
- Знаю-знаю, милок. Хороший был человек.
- А почему был?
- Долго рассказывать, Паша. Давай-ка мы с тобой вначале по чаям ударим.
Он снял с печки фыркающий чайник и разлил по граненым стаканам густой чай, пододвинул блюдце с колотым сахаром и печеньем.
- Вот ты спрашиваешь, почему был?.. - заговорил негромко дядя Ваня, дуя на чай. - Водка, она, странный ты человек, никого лучше не делает. Роберт одно время общественным инспектором был, не давал житья этим, которые за килограмм рыбы запросто человека на дно отправят с камнем на шее. Ох, и шерстил он их, Павлуша!.. Но и жить давал человеку, которому рыба заместо хлеба. Главное - не пакостить, не брать лишнего, иметь совесть в этом деле. А то вишь, выдумали чего: на озерах тропы морожеными налимами вместо вешек отмечают. Кумжа, мол, рыба, а налим - не рыба... Не рыба?!
Дядя Ваня, горячась, засуетился, словно вспомнив о чем-то.
- Извини, дружок, главное-то я, старый, и забыл. Ухой тебя угощу, правда, вчерашней, но аромат она еще не потеряла.
Он поставил на печку котелок и снова сел рядом с Пашкой.
- Так вот, Павлуша. Ничего не могли сделать с Робертом жлобы эти. Ни подкупом, ни угрозами не добились они для себя льготы. И стреляли в Роберта, и подстилали ему своих продажных женщин, деньги подкладывали - все вскрывалось. Да только не оправился Роберт, когда беда пришла. Жена его, измотанная неспокойной жизнью, предала парня и ушла к другому. А тут и друзья эти подползли. В трудную минуту, мол, выручим друга... И выручали: водкой да спиртом, пока парень совсем голову не потерял. Оттого и рук лишился. Обморозил, пока в сугробе лежал. Не отрезали бы, мог и голову потерять. Вот так...
Дядя Ваня взялся за уху, обжегся и, морщась, замотал головой.
- Сейчас, Пашок, попробуешь моей баландеи. Вот печеночка налимья, едал? Нежна, как маслице!
Он выложил в большую тарелку дымящуюся налимью печень и залил ее золотистым бульоном.
- Настоящая уха, сынок, без картошки готовится. Рыба да вода, ну, можно еще лучку бросить да листика душистого, - вкусно рассказывал дядя Ваня, добавляя в тарелку здоровенные куски отварной рыбы.
Пашка с жадностью набросился на уху, а дядя Ваня посмеивался:
- Вот так! А то - налим не рыба...
Потом Пашка часто приходил на берег перед складами. Дядя Ваня разрешал ему проверять снасти, наживлять их, брать и добычу, если попадалась без него.
На косу иногда прибивало льдины, и Пашка приноровился кататься на них, ловко балансируя по скользкой поверхности льда. Это он делал без дяди Вани, который ругал его нещадно за такое озорство.
В этот раз льдина зацепилась за самый край косы. Пашка, дойдя до льдины по мелководью, прыгнул на нее и оттолкнулся коротким шестиком. Обычно льдины проходили залив за косой, гонимые течением, а потом утыкались в берег залива. Но сейчас льдину как-то круто развернуло и быстро поволокло от берега. Пашка растерялся. Дальше - стремнина, если туда попадешь, понесет, как в трубе!..
Пашка заметался, глядя на уходящий берег. Льдина просела и, треснув как раз под ногами у Пашки, разломилась надвое, и он очутился в пронзительной стыни, быстро охватывающей все тело. Пашка едва успел крикнуть, как его накрыло черной поверхностной пленкой воды. Он с трудом вынырнул и снова закричал, отчаянно, смертно....
Ему ответили совсем рядом. Пашку кто-то крепко ухватил и потянул к берегу. Он скосил глаза и увидел Роберта. Тот, держа зубами ворот Пашкиной куртки, остервенело работал ногами. Берег приближался.
Потом они шли по мелководью. У Пашки вырвалось нелепое: "Ранец там... с дневником!.."
Роберт развернулся и кинулся в воду. Пашка опомнился: "Роберт, миленький, не надо!.. Я просто так... Я... Не надо, Роберт!.."
Но тот уже плыл к льдине. От его ног шел белый бурун. Роберт догнал льдину и, рывком перекинувшись на нее, ухватил зубами ремень ранца, сполз и поплыл обратно. Его сносило течением. Потом голова Роберта исчезла под водой, вынырнула, снова исчезла и больше не показывалась...
Роберта нашли ниже километрах в трех. Он зацепился одеждой за арматуру, торчащую из притопленной бетонной плиты. На его лице застыло странное спокойное умиротворение, казалось, несовместимое с Уходом...
В этот год смерть, как всегда, собирала свою дань...