Редактированием и изданием литературных страниц я занят с сентября 1973 года. Именно тогда – после ухода из редакции Анатолия Мосунова (того, который Константинович, а не Иванович) – мне поручили выпускать ежемесячную литстраницу в новоторъяльской районной газете «Сельская новь».

За 46 лет у меня выработалось множество форм и методов сотрудничества с авторами, особенно – начинающими, молодыми. Наиболее радикальный способ, которым пользуюсь крайне редко, – это глубокое литературное редактирование. Можно сказать, написание нового текста, где сохранённые тема и удачные образы облечены в классические стихотворные формы. Прибегать к этому приходится, когда в оригиналах практически отсутствуют рифмы, сбиваются ритм и размеры стиха. Советуешь почитать, скажем, Пастернака или Ахматову, Твардовского или Ахмадулину, сравнить свои несовершенные тексты с выдающимися, чтобы, поняв отличия, выработать в себе редактора... Не помогает. Тогда «делаешь стихотворениями» несколько сочинений из представленных автором. Как правило, действует. Хотя бывают и исключения: автор или обижается из-за «испорченных шедевров», или упрекает (и справедливо), что это уже не его работы. Почти за полвека у меня таких случаев было не более пяти.

Сегодня я решил, что называется, явить свету два десятка 4-стиший в форме рубаи, созданных в описанном выше творческом содружестве. Жаль, знаете ли, добро пропадает.

Тридцать текстов мне принесла молодая женщина по имени Сания. Вряд ли они попали бы ко мне, если б летом 2014 года не случилось горе: ушёл из жизни мой старший друг, весьма уважаемый мною лингвист Александр Тихонович Липатов, доктор наук, сохранявший творческую активность и работоспособность все свои 88 лет. Сания только ему показывала свои тексты, доверяла выдающемуся знатоку языка, дорожила его мнением. После смерти профессора вынуждена была обратиться ко мне.

После долгого разговора у меня дома я пришёл к выводу, что автор не очень готова к дальнейшей работе над текстами в свете моих замечаний. После некоторых раздумий я решился на ту самую радикальную форму работы с автором. Отослал ей почтой (кажется, электронной) получившиеся в итоге рубаи со следующим сопроводительным текстом:

«Уважаемая Сания, всё же, поразмыслив, испробую метод личного примера. На основе 20 «вещей» в моей версии постарайся переработать оставшиеся 10. Так куда нагляднее. Увидим, что выйдет, и решим, что ожидает Вас в дальнейших творческих усилиях».

Ответа так и не дождался. Жаль.

Надеюсь, тем не менее, что 4-стишия получились. Они, можно сказать, ни Сании, ни мои. Ничьи. Общественное достояние...

* * *
1.
Играла жизнь со смертью «в дурака»:
Тузами шла, есть козыри пока...
Но, как всегда, довольно было смерти,
Чтоб упокоить горе-игрока.
2.
Как агнца на заклание, смотри,
Безвинного на казнь ведут цари.
Не вступятся, желая к хлебу зрелищ,
Возжаждавшие крови упыри.
3.
Девицы взор так кроток, так смирён,
Что не внушает полной веры он:
О, знаю, в этих омутах кто главный...
Срывай, коль смел, язвительный бутон.
4.
Блага сверх меры делают ослами
Иных: во всём теперь мы, мол, «...с усами».
Ума же остаётся лишь на то,
Чтоб погубить себя могли бы сами.
5.
Ты с болтуном, конечно же, знаком,
Кто без разбора мелет языком –
А отвечает болью голова...
По взгляду вижу: знаешь, я о ком.
6.
По-разному живи, но не спеша.
Уйди, не взяв с собою ни гроша –
Грешил ты если, всё шайтан отнимет.
Ну, а в раю довольно шалаша.
7.
«Богат, но стар, – так думает девица.–
Бери – но дашь жене повеселиться».
Он: «Каждый грош оплатишь мне сполна –
В темнице и родных забудешь лица».
8.
Я ангелом пластался над землёй:
Кто краше всех, теперь навек со мной!
На деле ж стало – как и упреждали:
Порхала пташкой – вскинулась змеёй.
9.
Любовь приняв, и в мир вошли мы новый –
По образу былому, но особый:
Мы – жители подобных нам Вселенной,
Где не болеют завистью и злобой.
10.
Мы выбираем Бога – ты и я –
И ждём, что он возьмёт теперь в друзья...
Всегда тот выбор – пальцем в небо – верный:
Раз Бог один, то не попасть нельзя.
11.
Песчинку ветер в глаз занёс,
Слеза же – вынесла, как воз...
Но сор, что застит зрячесть душ,
Боюсь, не смыть и рекам слёз.
12.
Туда, где нет последнего суда,
Мне есть что взять. Вот именно туда.
Почти что верю: если всё так ясно,
То устрашить не сможет и беда.
13.
Когда-то мучительной страстью отравлен,
Герой-неудачник и нескольких спален,
Но скоро забывший позор унижений,
Горюет, что он от былого избавлен.
14.
Смелость – страх не замеченным быть.
Кроет ею, раз нечем уж крыть.
На слона лает закомплексованный моська.
Всё – поддельная храбрости прыть.
15.
Вот деве воин: «Жди и не грусти!
Ведь три зимы, три лета лишь пути».
Но вспомнил: дева – цвет весенний;
Лейла, увы, успеет отцвести.
16.
Маме девушки книгу Хайяма достал –
И, представьте, «ханум» звать, как свой уже, стал.
Что дары! Сочиняю и сам в её честь...
Долог труд этот так, что в зятья опоздал.
17.
Одни остались мы в ночи.
Сняла ты платье из парчи.
Луны лаваш так близок был... Вскричал:
«Достань барашка из печи!»
18.
Как свежесть, брызги милой слало,
То пену – море... Но всё мало:
Целует плечи бриз во сне...
А явь – сползает одеяло.
19.
Ох, обещаний терпкий мёд!..
Вкусивший раз хотя б, поймёт.
Истому, струи, страх желаний...
Прав, кто со страстью это пьёт.
20.
Дозволь мне, царь, играть шута-глупца.
Всё легче, чем всезнайку – без лица.
От слов моих и ты умней не стал.
Не ум чужой нам пестует сердца.