Под впечатлением узнанного сочинил несколько посвящений Осипу Эмильевичу и одно – но выписанное с особым усердием – его славной жене Надежде Мандельштам (в девичестве Хазина). В мае этого года исполнится 100 лет со дня образования этой удивительной супружеской и литературной пары. Всё началось в Киеве 1919 года, точнее – в ночном клубе художников, литераторов, артистов и музыкантов под вызывающей вывеской «Хлам», по первым буквам слов, обозначающих названные профессии. История знакомства Осипа и Нади, последующей недолгой совместной жизни – это пример очень редкого нерушимого союза любящих сердец.
Кстати, двумя книгами воспоминаний о муже и окружавшей их действительности в Советском Союзе 20-х и 30-х годов Надежда Яковлевна снискала славу всемирно известной писательницы. Дошло до того, что многие её читатели на Западе о самом Осипе судят как «о муже выдающейся русской писательницы Н. Мандельштам». Впрочем, это неудивительно: им там, где поэзия утратила всякие родовые признаки жанра, трудно понять глубокую нашу поэзию. А очень сложного Осипа Мандельштама – тем более.
Известен главный подвиг жены Мандельштама. Она много лет хранила в памяти все стихотворения мужа в надежде когда-нибудь предъявить их миру. И блестяще справилась с этой своей сверхзадачей: изо дня в день повторяла тексты наизусть; преследуемая, что называется, по пятам, каждый раз чудом избегала ареста… Благодаря ей наследие поэта дошло до нас.
Со дня гибели одного из величайших поэтов XX века недавно, 27 декабря, исполнилось 80 лет. Он – вторично арестованный и этапированный, судя по всему, на Колыму – умер от истощения и болезней в пересыльном лагере Вторая Речка под Владивостоком (теперь это местечко уже в черте города, застраивается). Труп поэта пролежал в груде тел до весны 1939-го и был зарыт в общей могиле-траншее.
Думаю, у каждого из тех, кто десятилетиями всерьёз изучает историю русской поэзии (я в их редких рядах), есть свои критерии оценок. У меня на первом месте стоят два качества: во-первых, значимые смыслы в сложных образах, понимание которых – как некие озарения, должны сочетаться с безупречной формой текста, техникой стихосложения; во-вторых, безусловная для всякого истинного поэта, активная гражданская позиция автора, что выражается как его текстами, так и поступками в противостоянии с «мерзостями окружающей среды». Давно замечено, что величайшие поэты прошлого – ну, просто все – были социально активны и в той или иной мере пострадали за свои убеждения во имя общечеловеческих ценностей. Кто читал мою книгу «Белое и Красное», мог обратить внимание на заголовок опубликованного там интервью 2006 года (стр. 277) – «Преследуемый и есть настоящий русский поэт». Попросту говоря, наличие означенного факта стало считаться верным признаком и человеческих, и художественных достоинств поэта.
Публикацией моих посвящений к двум круглым датам в продолжающейся истории четы Мандельштамов я хочу выразить глубочайшее уважение к таланту и мужеству поэта, единственного в своём роде, и беспримерному подвигу его жены, соратника и друга.
Мандельштам
1.Живут в опасной пасти зверя
и жажда крови, и клыки –
во что, чему открыто веря,
прогулки ваши так легки
дразняще близко к красной морде,
почти у самых грузных лап?
Скорей всего вы в них замрёте,
ничто не вынесет стремглав.
Сказать, что к смерти вы готовы,
внушиться: в этом – высший долг,
раз нестерпимо слуху вдовы
и дети воют у дорог,
взывают тяжкая безбрежность,
сквозь пальцы вытекший песок,
а больше прочих – неизбежность...
Как больно! Я бы так не смог.
2.
Какая роскошь: брезговать тираном!
Не вынеся его тлетворный дух,
сказать о том – неслыханно! – да вслух,
пойти на «вы» и пасть в бою с неравным.
«Вторую речку», каменную, стронешь
и ту на миг... Над Чердынью – тоска...
В двух-трёх домах и ты поплачь, Москва...
Теперь тетради дальше прячь, Воронеж!
Щегла настанет время, но не сразу.
Мне лучше знать – не спорьте: нет, придёт!
Язык стрекозий – верный приворот,
не дастся он ни порче и ни сглазу.
...И всё равно останется загадкой:
откуда смелость в лёгком, как перо?
Легко представить в образе Пьеро
да и в любимом – ласточкой-касаткой,
а он... Что руки с пальцами, как черви,
убрать извольте с нашего стола (!).
Не миф, не слухи вовсе, не молва –
строка одна чеканная на древе
священных книг качается на нерве.
3.
Для новых, нас, былых и настоящих
за нашу честь вступившийся герой
на долгий прок сыграл, как в карты, в ящик
и надо всем возвысился горой.
Из плоских лиц – сияющей вершиной,
как повесть эту мы потом прочтём,
над жадно кровь лакающей дружиной
с её легко просчитанным вождём.
Явись другой – узнали б, разгадали.
Мерси, распятый гадами поэт!
Тебя востока дальнего и дали
теперь не застят – тут в годину бед.
Не мраморен парящий – лучезарен,
щеглу никто не смеет делать вред,
и кинулись бы борзые из псарен,
да им не взять его высокий след.
4.
«Я к смерти готов», – произнёсший поэт
встаёт у начала дороги,
отныне опасной отвагой продет,
прозрения быстры и ноги.
Ему замечать и пророчить дано,
свободно и с петлей на шее,
и завтра, и ныне, и очень давно...
Он прочих ушедших живее:
когда бы уста ни озвучили глас,
является вместе и имя.
Так верно, так искренне слово про нас,
что сила его нестерпима.
Всегда оглушительна та правота.
Не шарить, искать воровато,
какие, откуда несут провода,
а только заучивать надо.
И автор бессмертен, пусть даже убит,
публично осмеян и порот.
...Запомним его победительный вид,
небрежно расстёгнутый ворот.
2011
Надежда
По ночам я... бормотала стихи. Мненужно было помнить все наизусть.
Надежда Мандельштам.
Надо же, в «ХЛАМе»! Такую! Вот дело –
там, где богема и тут же ворьё,
именно ту (!) и теперь (!) захотело
в первую очередь даже не тело –
свыше предчувствие: это твоё!
Да, не серьёзен, бесцветен, гуляка,
голь перекатная, шут, фанфарон,
но... где вне времени время и бяка,
эту, как лошадь – хозяин, однако,
словно ремнями, привязывал он.
Надо – сердито, всегда деловито –
ту, для кого «поводырь и дурак».
Знать от неё, чем о н о перевито,
нам – понимать: Мандельштам очевидно
жертва твоя из священных, ГУЛаг.
...Вновь, оппонент, ты заладил: не гений.
Избранный. Если и в ужасе дней
за частоколом чужих словопрений,
чада в угаре и – собственных бдений
знал безотчётно, чтО к проку нужней.
Ты ж от ума ли, запавший на падаль,
с именем музы навесив ярлык,
мало того, что брюхатил да сватал,
низко, глумясь над возвышенным, падал...
Вот и молчи, прикусивши язык!
Ладно, прости: наступать на такое –
это, конечно же, не на мозоль.
Но ведь и ты... За товарища горе
я и на тех, убивавших в неволе,
и на Историю бешено зол.
Впрочем, и к ней из-за Наденьки тоже,
как от печалей ни делаюсь злей,
что обессмертить позволила всё же
Осипа, стать не могу уже строже –
много прощаю истасканной ей.
12.02.14
* * *
Сохрани мою речь навсегда…О. Мандельштам.
Из всех один-единственный, о коем...
О коем нет мне смелости хулы.
Возникнет имя – выступы скулы
моей обтянет болью, гневом, горем.
Ещё один – в залог угрюмой чести.
Среды размерен, верен, скучен пресс.
И не тебе, застигнутый мудрец,
понять мотив его бездумной мести.
...Но, чёрт возьми, откуда в птичьем теле,
откуда в нищем трепете стрижа –
сама свобода, брызжа и верша
могучий рост и умное веселье?
Из горних смыслов? Ради их у жертвы
сошлись, придя с рождения на стык,
до крайних мер развязанный язык
и взвинченные старческие нервы?
Всегда спасал от нравственных эрозий
земных моцАртов их весёлый ум:
кому дано слыхать полёт стрекозий,
язык толпы – лишь варварство и шум.
У нас на редкий тип районов спален
бессонницей история легла
из-за того, что спевшего щегла
сюда залёт талантливо поставлен.
Что ж, тщитесь дети совести... Но речи
всё не подъять. Тем паче – навсегда.
Не нам её бессмертные года
роняют руки бережно на плечи.
19.01.16
