- Ну шо, давай знакомиться, - протянув широкую ладонь, сказал он во время первой нашей встречи, усадив меня за шатающийся старинной работы стол. - Я сирота. Ни папки, ни мамки нет. Была одна баушка (вторую букву "б" он принципиально проглатывал), да и та померла. Теперь я совсем один остался никому ненужный. И пожалеть-то меня, сиротинушку, некому... Во! Да ты давай без церемоний, пей чай! У меня все по-простому. Я мужчина деревенский, необразованный, университетов не кончал.
Признаться, подобная откровенность, желание пожаловаться на свою судьбу совершенно незнакомому человеку, в сочетании со скрытой иронией и чрезмерной словоохотливостью застали меня врасплох. Ничего не ответить - значит, проявить неуважение, а начать гладить по головке мужика, которому на вид уже лет под тридцать - совершенный маразм. Впрочем, "подводных камней" в его словах как будто бы не наблюдалось, а внешность простого деревенского парня-переростка, подчеркнутая высоченным ростом и конопатым лицом, упорно располагала к доверию.
Евстигнеич
Полушутя-полувсерьез Димон небезразлично относился к тому, как его называли в присутствии женщин. Если мужская компания позволяла себе окликнуть его по имени - Димой или Димоном, он натянуто улыбался и поправлял: "Дмитрий Евстигнеич". Впрочем, на обращение просто по имени он реагировал отрицательно больше в шутку. А вот если кто-то, забывшись, звал его по зэковской привычке Чурбаном, в его глазах разгорался такой нехороший огонек, что даже те, кто считали себя стопроцентными корешами Димона, начинали сомневаться в том, что между ними когда-то были хорошие отношения.
Надо сказать, что разговоров о пребывании на зоне Евстегнеич обычно избегал. Первый раз он упомянул об этом случайно между делом, после поллитровки, витиевато юродствуя по поводу своей несчастной судьбы и испорченного пробелом в прописке паспорта.
- Вот приду я определяться на работу, - говорил он, - а в отделе кадров паспорт полистают и спросят: "Вот у вас дата прописки, вот дата выписки, а вот дата следующей регистрации. Где же вы, дорогой Дмитрий Евстигнеич были пять лет?". А вот опять такая же история, еще десять лет пропали!.. По какой статье срок отбывали, товарищ уголовник?!
Не то чтобы Димон очень хотел устроиться на работу, просто ему всегда очень нравилось заострять внимание на своей неполноценности. Каждый раз, издеваясь над собой, он словно вынуждал окружающих к сочувствию, одновременно внимательно наблюдая за реакцией слушателей, проверяя, не всплывет ли у кого пренебрежение или осуждение. Когда подобное юродство выводило кого-то из себя, Димон страшно радовался и еще больше сыпал словами.
Неизменные иронические эпитеты, которыми он сам себя награждал, такие, как "сирота", "колхозник", "неуч", произносились главным образом для того, чтобы собеседник, почувствовав свою неловкость, стал бы поспешно разубеждать его или вовсе впал в замешательство, что нравилось Евстигнеичу чрезвычайно. Совершенно по-иному выглядел процесс соблазнения женщин. В этом случае он изображал из себя простого, но очень доброго гиперкультурного молодого человека, которому просто крупно не повезло в жизни. Как правило, разговор всегда начинался на "вы" и неизменно сопровождался перманентным целованием рук, с исторганием целого потока сомнительных комплиментов. Надо сказать, что роль наивного деревенского парня ему вполне удавалась.
Детство
Говорят, что основы любой личности закладываются в детстве, там же закладывается и система ценностей будущего человека. Было ли такой основой для Димона его детство, сказать сложно. По крайней мере, у его младшего брата все сложилось совершенно иначе. Ничего особенного в судьбе маленького Евстигнеича не было. Правда, про отца с матерью он почти ничего не рассказывал. Если не ошибаюсь, отец ушел из семьи, когда Димон только начинал познавать жизнь. Матушка сходилась с разными мужчинами, пытаясь устроить свою личную жизнь, много пила и, в конце концов, скончалась от неизвестной болезни. Таким образом, забота о маленьком Димке легла на плечи бабушки. "Баушка", как называл ее Евстигнеич, впоследствии стала, пожалуй, единственным объектом его уважения и достаточно своеобразной любви.
Город-поселок, в котором родился мальчик, был небольшим, но тихим и зеленым. Молодежь развлекалась большей частью на дискотеках. Особенно интересными казались ребятам танцы в соседних деревнях. На танцах можно было напиться, снять какую-нибудь наивную смазливую девчонку, повздорить с местными парнями и, если повезет, раздобыть немного денег. Финансы, как правило, тратились на бензин для мотоцикла, сигареты и пьянку - неизбежное зло едва ли не каждого населенного пункта сельского типа.
Подрастающий в поселке новый человек не внес ничего нового в тихую и размеренную жизнь посельчан. Он как и все ударно пил, курил и с ветерком катался на танцы, распугивая прохожих диким треском своего допотопного "Ковровца". Разумеется, для удовлетворения потребностей молодого, но уже требующего своей нормы самогона, организма денег не хватало. Выход из создавшейся кризисной ситуации был найден отнюдь неоригинальный. Средства обеспечивал "гоп-стоп", мелкие кражи по домам и буфетам, в крайнем случае, мелкооптовая торговля домашним имуществом и дарами огорода.
Пропаганда здорового образа жизни и привлечение широких масс населения к занятиям спортом, повсеместно проводившаяся в советское время, отразились на судьбе Димона, уже достаточно большого парня, несколько своеобразно. Нерегулярные занятия боксом в клубе рассматривались им и его сверстниками исключительно, как возможность побеждать в непрекращающихся разборках между деревнями, а то и как способ выбить червонец-другой у несговорчивого ночного прохожего.
Первая "любовь"
Возрастная игра гормонов в полной мере еще не давала о себе знать. Тем не менее Димон уже вступил в затяжную и нерегулярную связь с женщиной, вдовой местного пьяницы и забияки Ваньки Казарова. Отношения юного ловеласа и его сверстников с видавшей виды, но еще нестарой Настасьей, были своеобразным наследством оформляющимся пацанам от более старшего поколения, в основном сидевшего по тюрьмам или по домам с собственными женами. Настасья охотно предавалась любви после хорошей выпивки, иногда и сама наливая понравившимся "мужичкам" домашненького. Разумеется, такие отношения недолго удовлетворяли Димона. Потребность в молодых, манящих телах, которые в изобилии "водились" на танцах, послужила для подростка причиной ряда неприятностей. Началось все с того, что на одной из дискотек Дима заметил, что нравится одной девушке из соседней деревни. Женька, как звали созревшую "Джульетту", была недурна собой и охотно откликнулась на предложение прокатиться с ветерком до дома.
Сложно сказать, была ли запланированная Димоном остановка в лесу следствием влияния опытных старших товарищей, считавших, что наиболее правильное отношение к женщине - это откровенное. Залог успеха, по их мнению, заключался в конкретно сформулированном требовании близости, которое, если это надо, можно подкрепить и силой. Как бы то ни было, Димон нимало не сомневался в правильности своих действий. Уверенный в своей силе, и в случае нужды поддержке друзей, крутой пацан фактически изнасиловал плачущую Женьку, после чего, надавав пощечин, "чтобы не придуривалась", мокрую и грязную, отвез домой. Вот чего не испытывал покоритель девичьих сердец, так это угрызений совести.
- Так, конечно, жалко было немного девку - ей за такой вид здорово от папаши влетело, - вспоминал Евстигнеич. - Так ведь сама дура. Знала же, зачем ее в лес везут - нечего и рыпаться было!
Некоторое время эта щекотливая история не давала о себе знать. На изнасилованную любовницу внимание Димона не распространялось ни во время встреч, ни во время танцев - "кому такая недоделанная нужна". Однако Женькины домогательства через месяц с небольшим стали настойчивее. В конце концов, девушка призналась, что ждет ребенка.
- Ну и шо, говорю, ты хочешь? - передавал памятный разговор Евстигнеич. - Шобы я на тебе женился? На кой ты мне сдалась дура такая да еще с приплодом. Выскребай своего первенца, если не надо!
Оказалось, что к тому времени аборт было делать уже поздно. Правда, ребята посоветовали потенциальному отцу спровоцировать выкидыш, несколько раз пнув беременную в живот, но свершить задуманное не удалось. Женька наотрез отказалась экспериментировать со своей жизнью и потребовала хотя бы формального брака. На этой почве и произошла окончательная ссора, после которой будущая мать в слезах и с многочисленными синяками убежала домой.
- Ну и как, родила она? - спросил я Евстигнеича, когда во время одного из совместных застолий, он разоткровенничался и посвятил меня в дебри "ошибок" своей молодости.
- Родила. Пацана, - гордо улыбнулся экс-отец, опрокидывая рюмку.
- Видел сына-то? - спрашиваю.
- Не. Не видел.
- Наверное, взглянуть-то хочется? Будь у тебя нормальная семья, может быть и жизнь твоя по-другому сложилась?
Димон, зажевал водку куском луковицы, задумался.
- А шо на него глядеть? Он мне никто, а я шо отец?.. Нет, конечно, интересно было бы глянуть, шо там выродилось. А семью... Какой из меня семьянин, к черту, пахать на кого-то, батрачить! Не охота. Да и она вроде замуж вышла за кого-то там...
Первый срок
К несчастью для Димона история с незапланированным отцовством имела продолжение. Женька, поняв, что с папочки вроде молодого Евстигнеича толку, как с козла молока, оставила попытки взывания к разуму. Однако это не привело к логической развязке. Поделившись своим горем с двумя братьями, девушка волей-неволей подключила к делу последний аргумент в пользу создания семьи. Братья, подкараулив горе-папочку, решили воздействовать на обидчика сестры силой, чтобы обязать его, если не жениться, то, по крайней мере, хотя бы первое время выплачивать денежное пособие на содержание их будущего племянника. Но, как говорится, на силу всегда найдется другая сила. Так вышло и на этот раз. Аргументы, предложенные родственниками обесчещенной девушки, не склонили Евстигнеича к их точке зрения. С помощью подручных средств, в изобилии валявшихся на лесной опушке, Димон отклонил предложение братьев, после чего один отделался тяжелым сотрясением мозга, а другой сломанными ребрами и челюстью.
Не то чтобы Евстигнеич гордился своим "подвигом". В голосе "героя", когда он рассказывал об этом знаменательном эпизоде своей биографии, слышалось больше злости по отношению к вздумавшим его наказать, чем обычного самолюбования. Можно было даже подумать, что предмет рассказа его почти не трогает, если бы не столь часто загорающийся в его глазах нехороший огонек некой черной иронии, смакования боли жертвы и своей яркой отрицательности, непохожести на этих жертв.
Надо сказать, что приключения того тяжелого дня и не думали заканчиваться. Тем же вечером, предаваясь ставшему привычным пьянству, кучка пацанов не исключая и доблестного победителя братьев, решила пополнить свои оскудевшие сбережения. Объектом для улучшения финансового положения был выбран привокзальный буфет. Дело казалось совершенно чистым, обещающим впоследствии продолжительное веселье с безумным кутежом, насыщающим кровь адреналином разгула и беспредела. Как часто бывает в подобных "чистых делах", всю малину испортила обычная случайность. Неподалеку от места добычи проходили двое работников вокзала. Женщина, оказавшись наиболее благоразумной, побежала вызывать милицию, а пожилой мужчина (почти дед, еще старой коммунистической закваски), не побоявшись пацанья, двинулся задать жару наглецам. Рвущийся в бой старик не вызвал должной паники среди разогретых самогоном воров, лишь подстегнув процесс вскрытия кассы. Зато излишняя горячность искателя справедливости разозлила добытчиков, спровоцировав их на радикальные меры по утихомириванию крикуна. Много ли нужно проработавшему с полной отдачей всю свою сознательную жизнь честному труженику? И тем не менее старик, отплевываясь кровью, поднимаясь и снова падая, с криком размахивая кулаками, вновь ринулся в бой. Атака, конечно, захлебнулась. Пнув пару раз "для контроля" затихшего правдолюбца, стоявшая на шухере группа прикрытия решила, что пора "делать ноги". Димон залез в окошко, чтобы поторопить взломщиков, и вместе с ними, захватив поднос со вчерашними пирожками, ринулся на выход.
На выходе их уже ожидали...
Взятому с поличным за кражу дневной выручки магазина, которой, как назло, оказалось всего ничего (обидно), припомнили и все прошлые грехи. Подлило масла в огонь и нанесение телесных повреждений заступнику госимущества, который после этого с неделю провалялся в больнице. Черной монетой заплатил Димону и выпитый самогон, наградив своего поклонника отягчающими обстоятельствами. И все же молодой грабитель еще мог бы отделаться "условкой" или малым сроком, если бы не замедлили открыться новые подробности его пока еще недолгой жизни. Наконец-то в судьбе Евстигнеича приняли участие родители "горе-невесты". С помощью угроз и офицерского ремня отец Женьки дознался-таки о причинах слез дочери и увечий родных сыновей. Пускать дело на самотек он не стал, и, как законопо-
слушный гражданин, привел своих наследников к следователю. Так к грехам Димона прибавилось еще одно изуверство.
Менты
- Ну и как, - спрашиваю Евстигнеича, - на ментов кровно обижен?
- А шо мне обижаться? У них работа такая, закрыли и закрыли.
- Значит, сплошное осознание и понимание?
Димон в процессе нашей беседы занимался подстрижкой ногтей на ногах, поскольку ножниц на близлежащей территории не оказалось, действия производились посредством лезвия от безопасной бритвы.
- А шо, - отвлекся Евстигнеич, - нормально отношусь. Менты, они разные бывают. - Димон снова погрузился в свое важное занятие. - Один так у меня в корешах ходит, мы с ним в воскресенье так водки дюзнули!.. Его жена вконец достала. Будешь, говорит, пить - домой не приходи.
- А на зоне служаки тоже разные? - интересуюсь я.
- Тоже, - отвечает Димон, приступая к другой ноге. - Одни с пониманием относятся, работу делают, а другие выслужиться хотят. А есть вообще такие козлы, которым до всего докопаться надо. К любой мелочи придерутся... Этим надо вовремя дать.
- А что же дать-то? Вы ж на зоне, что у вас там есть?
- Ну как... Посылки там разные приходят, и вообще. Они, конечно, и сами их половинят, но лучше потом отдельно треть поднести. Нате, мол, пожалуйста, покушайте... А не то себе дороже выйдет.
Зона
Для некоторых зона - это и школа жизни, и инкубатор настоящих мужиков, и все остальное. Если уж кто-то отсидел, то и отношение к нему особое, уважительное. Порой встречались и "романтики застенков", которые просто рвались за решетку, чтобы стать похожими на старших товарищей. Конечно, каждому свое, и, возможно, для некоторых зона и вправду милее родного дома и женской ласки, только вот мало кто из выходцев оттуда выражал по поводу подобного "обучения жизни" буйный восторг. А те, кто особо
рьяно бил себя кулаками в грудь и бахвалился своим уголовным прошлым, как выяснялось, нередко находились в местах заключения если не на правах обиженных, то где-то неподалеку. Ну, или в ряде случаев у людей просто начисто отсутствовала соображалка.
Димон про зону рассказывать не любил. Свое уголовное прошлое он скрывал до последнего. А потом, когда случайно проболтался по пьяни, месяца два все меня за грудки хватал - никому, мол, не говори. Впрочем, сам всем обычно и рассказывал, когда за воротник лишнего зальет.
- Новеньким на зоне фигово, - говорил Евстигнеич в таких случаях, - обыкновенно затягиваясь сигаретой и выгибая губы в странной страшноватой улыбке. - Поначалу, когда ничего не знаешь, ты к ним присматриваешься, они тебя проверяют. Потом ничего, жить можно, если себя человеком по-
ставил.
- Значит, говорю, если в третий раз загремишь, уже привычно будет. Зона, как дом родной, и лучше нет одежки, чем роба в полоску?
Димон зло посмотрел на меня, затем улыбнулся, и снова откуда-то из глубины глаз Димона выплыл нехороший злой огонек.
- Не... я больше не сяду.
- Ну а если?
- Лучше руки на себя наложу, но больше меня не закроют, - с каким-то мазохистским наслаждением проговорил он. - Это дураки выходят и опять садятся, а мне хватит, насиделся.
Немного о любви
- Димон, - пристал я как-то раз к своему соседу по комнате, - Я вот слышал, на зоне... в общем, вместо женщин молодых ребят используют, петухов, кажется.
- Ну, было дело, сам пробовал... Куда деваться, если бабы нет, а хочется. На какой-нибудь снимок с девчонкой голой смотришь и...
- А сейчас, - продолжаю докапываться, - не тянет опять "вспомнить молодость"?.. Нет, я не то, чтоб пристаю, - поспешил пояснить я. - Просто интересно, привычки от этого дела не появляется?
- Шо я, дурак? - злится Димон, - на кой мне мужик, если бабы есть.
- А как таких на зоне находят? Сами идут, по желанию, или опускают того, кто понравится?
- Это когда как. Обычно насильников не любят. Ведь у кого жена, у кого сестра на воле осталась, а вдруг их там такие "секс-гиганты"... А так, кого-то за долги продают, кому-то просто нравится. Кто-то этим себе жрачку зарабатывает.
- А что за долги такие?
- Да его же собственные. Ну, должен он кому-то, а тот тоже кому-то задолжал, вот своим должником и расплачивается, если отдать не может.
- Так ведь зона же... там, наверное, и денег-то нет?
- Почему нет? Есть. Передают, да и так... Кто-то продуктами из передач торгует. Поделки делают разные... Что-то занял, не отдал в срок, ты и должник, а значит, я с тобой что хочу, то и делаю, и никто мне не указ. Могу как бабу использовать, могу на себя работать заставить, как раба.
Для водки
нет границ
- Вот ты все водку глушишь, Димон, а как на зоне, не хотелось? Ведь там же не разрешают, наверное?
- Конечно нет, кто ж тебе в камере пьянствовать разрешит. А что делать? Хочется. Кто-то брагу ставит, правда, находят часто. Кто может - с охраной договаривается. А кто и с собой умудряется пронести.
- Так ведь проверяют, неужто получается?
- Ну, все же не проверишь... У нас мужики такой способ придумали. Привязываешь презерватив за нитку к зубу и заливаешь в него водку. Вся водка в желудке, а снаружи ничего не видно.
- Вот ведь додумались! - Такая изобретательность меня определенно удивила.
- Хотя тоже раз на раз не приходится, - не обратил внимания на мою реплику Евстигнеич. - Как-то один такой экспериментатор чуть на тот свет не отправился. На проверке по животу схлопотал, у него резинка и порвалась. Вот в его пустом желудке и оказалось больше литра спирта. Еле откачали парня. Кажись, инвалидом остался.
-- Димон, а какой срок сидеть было легче первый или второй?
-- Какой там легче. Шо первый -- дрянь, шо второй. Когда пацаном бегал, еще романтика какая-то в голове играла, идеи всякие бредовые, планы... Потом совсем тошно стало. Второй срок, конечно, попроще -- знаешь что почем. А вообще, нет там ничего хорошего. У мужиков крыша едет. Да и без подруг тошно. Если еще охранники нормальные, за бабки могут устроить очередную свиданку с женским отделением, у них там тоже своя очередь. Вроде оттянешься -- ничего, а потом все равно погано -- кто травится, кто, давится, кто в дурку попадает.
Народ в тех местах, где сидел Димон, справлялся с проблемами заключения по-разному. Сам Евстигнеич выбрал путь довольно сомнительной легкости. Отбывая второй срок, ушел на туберкулезную зону.
Всем известно, что условия жизни в местах заключения раньше были далеко не самые лучшие. Но для того, чтобы подхватить, например, туберкулез, этого хватало не всегда. Поэтому, чтобы на какое-то время облегчить себе жизнь, попав на койку или получив инвалидность, некоторые травили себя разнообразной дрянью. Один, если не ошибаюсь, пытался заболеть туберкулезом, то ли глотая, то ли вдыхая что-то типа йода или канцелярского клея.
Перестарался мужик -- прожил после этого не больше недели. Да и действенность такого метода, как оказалось, не слишком велика. Евстигнеич же поступил умнее, прилично заплатив за какие-то "полезные" лекарства. Неизвестно, что это были за препараты, но Димон действительно попал в число туберкулезников.
Жизнь на специальной зоне показалась ему не столь поганой. По меньшей мере, радовало то, что давали мясо и молоко. Правда впоследствии, когда болезнь уже не требовалась, Евстигнеичу пришлось съесть не одну дюжину собак, чтобы раньше времени не отдать концы.
Честный труд
Нельзя сказать, что Димон не пытался зарабатывать себе на хлеб честным и самоотверженным трудом. Правда, имея характер более принудительный чем добровольный, эта робкая попытка не увенчалась успехом. Как известно, в недалеком прошлом освободившихся из мест заключения обязывали устраиваться на работу, дабы те, вкусив праздного бытия, не вернулись к своим темным делишкам. Не был исключением и Евстигнеич.
Честная работа Димона, на которую ему посчастливилось устроиться по прибытии из мест не столь отдаленных, заключалась в налаживании весового оборудования. Надо сказать, что с профессией этой он был знаком лишь понаслышке. Будучи по образованию электромонтером, Евстигнеич, в области проводки помнил лишь то, что оголенный провод руками лучше не трогать. А уж весовое оборудование никаких ассоциаций, кроме килограмма картошки на безмене, у него и вовсе не вызывало.
Поэтому рабочий день честного труженика планировался примерно так: с самого утра Димон начинал слегка похмеляться. После этого, осмотрев новый заказ, Евстигнеич качал головой, ссылался на отсутствие необходимых запчастей и приступал к самой ответственной части своей работы. Он упорно ходил по территории взад и вперед, то разыскивая кладовщицу, то выясняя местонахождение инженера, то подписывая накладные, то просто мелькая перед глазами рабочих и начальства. Одним словом, к обеду ощущение того, что Димон каторжно, но тем не менее искренне и беззаветно служит общему делу, возникало у всех коллег по работе.
Обед обычно затягивался надолго. После еды следовал послеобеденный отдых, карты, домино и прочие обязательные производственные игры советских рабочих. Когда завершался и этот этап трудового дня, Димон, медленно и тоскливо вместе с мастером приступал к исполнению своих непосредственных обязанностей. Если транспортировка оборудования не требовалась, то по принципу Магомеда, в конце концов, все же идущего к горе, Евстигнеич плелся на место сам. Долгий путь по территории прерывался беседами с коллегами и собутыльниками, после чего начиналось самое нудное и скучное. Димон, не спеша, поминутно перекуривая, начинал разбирать требующий ремонта агрегат. Высшая степень мастерства заключалась в том, чтобы протянуть этот этап до конца рабочего дня. Тогда можно было с легким сердцем сказать, что, мол, теперь начинать ремонт уже поздно и придется отложить работу назавтра. В этом случае новый день можно было строить примерно по такому же плану.
Работа не волк
-- Я работать не хочу. Ску-у-ушно мне. Что я раб что ли, спину на кого-то гнуть? -- довольно часто говорил Димон, улыбаясь своей специфической простецкой физиономией.
Конечно, можно покопаться в причинах такой страстной нелюбви к труду этого, в общем-то молодого и почти здорового человека. Не заинтересовали, не привили, не воспитали и так далее. И все-таки, на мой взгляд, опять-таки все зависело от его собственного выбора. И народ вокруг него баклуши не бил, и бабка, горячо им обожаемая и любимая, всю свою жизнь вкалывала, рук не покладая. Так ведь нет, не у них он стал учиться уму-разуму, а у других, тех, которые без труда деньги добывают: рискнул здоровьем, и дело в шляпе, и гуляй-веселись до следующего удобного случая.
Главное тут не в дурном влиянии улицы. Ведь есть же у него брат (как выяснилось позже), который варился в том же соку, видел то же, что и его старший пример для подражания. И вот, пожалуйста, братишка младшенький закончил вуз, и живет на зарплату, в общем-то неплохо. А вот старший - своей уголовной дорогой идет и сворачивать с нее пока не соби-рается.
Спрашивал я Евстигнеича:
-- Вот, если тебе хорошую высокооплачиваемую работу найти, перестанешь воровать или нет?
-- Ну, если бы, -- говорит он, -- где-нибудь в банке... Чтобы сидеть, на секретаршу длинноногую пялиться, коньячок хлебать и ничего не делать, тогда можно. Ну и, конечно, чтоб бабок на все хватало... Так было бы даже по приколу поработать, покуражиться...
Другие варианты Димона категорически не устраивали.
-- Зачем мне горбатиться, -- часто рассуждал он, -- если можно просто взять.
К обычным трудягам Димон относился с легким презрительным юморком, посмеиваясь над их полуживотным существованием:
-- Батрачат всю жизнь на жену, да на ребенка, пока не сдохнут. А ребенок вырастет и сам на батьку плевать будет. Что это -- жизнь!? Нет, я ни на кого свою спину гнуть не хочу и всяких нахлебников содержать не собираюсь.
Скука
Разумеется, денег на такую жизнь, которую Евстигнеич считал интересной, ему не хватало. Хотя, нужно заметить, та работа, на которую у него однажды получилось устроиться, считалась из "блатных", и зарплата, особенно для такого "специалиста", как Димон, была более чем приличная. Но работать "на кого-то" Евстигнеичу казалось совершенно ненормальным, от любого труда его тошнило или клонило в сон.
-- Ску-у-ушно мне, -- тянул здоровенный рослый детина, улыбаясь и по детски сворачивая губы трубочкой.
Эта неизменная скука и подвигала молодого человека к постоянному поиску приключений. Работу он, в конце концов, бросил, и на еженедельные доставания участкового по поводу вопиющего тунеядства отвечал полушутливо-полувсерьез заверениями в том, что "ужо скоро". Тем временем "адаптация" к обществу свободных людей шла своим чередом. Через старые связи несостоявшийся труженик получил "кредит доверия" в ближайшем ларьке и, обитая в достаточно удобных летом сенях, предавался достойной, по его мнению, жизни.
-- Мне покуражиться хочется, -- честно признавался во время наших совместных бесед Евстигнеич, -- а так... надоело все это.
Кто старое помянет
Поскольку опыта у отсидевшего за свой просчет уголовника все-таки прибавилось, за мелкий мордобой и незначительные покражи милиция его больше не прищучивала. Пожалуй, единственной проблемой, которая здорово портила послезоновское существование Димона, были натянутые отношения со "старыми приятелями".
Ребята, в прошлом покалеченные бывшим боксером-недоучкой, никак не хотели забывать былой обиды и при каждом удобном случае не упускали возможности нарваться на грубость. К этому времени поверженные братья уже имели некоторое влияние в поселке, и нанесенное в прошлом оскорбление было самой настоящей ложкой дегтя в бочке меда их новой жизни. Но, как говорится, после драки кулаками не машут.
Тогда злопамятная молодежь стала принуждать к первому шагу в нерегламентированных отношениях вернувшегося зэка. Человеку с испорченной репутацией может грозить намного большее наказание, чем, например, тем же несудимым братьям. Этим они и решили попользоваться.
Различные мелкие нападки и угрозы расправы Димон переносил достаточно легко, снисходительно посмеиваясь над "бесящимися щенками". Но когда "щенки" вместе с парой знакомых "псов" подкараулили пьяного в стельку Евстигнеича с другом-собутыльником и, затеяв шитую белыми нитками ссору, изрядно их поломали, нервы живущего "по понятиям" пацана не выдержали. Побеседовав с местным авторитетом, Димон получил подтверждение своей правоты.
-- За одно дело два раза не получают, -- раскладывал по полочкам тот, -- надо было им сразу самим разбираться. А если уж в милицию заяву накатали, да ты за их обиды срок отсидел... можешь делать с ними что хочешь -- прав будешь.
За старое
Кстати сказать, погорячившиеся ребята после учиненного беспредела немного поутихли, очевидно, понимая, что поторопились с наказанием, раньше времени пар выпустили. Может быть, оставь Димон свои понятия, все и образовалось бы. Гулял бы он на свободе, выпивая да приворовывая... Но не тут-то было. Как говорил покойный ныне Александр Сергеич, "дико светская вражда боится ложного стыда".
Одним словом, не умел Евстигнеич прощать. Не то чтобы не дано было, просто гордости у него было через край и своей, и уголовной.
Конечно, понятия о мужской чести въелись в сознания людей достаточно давно, но ведь должна же еще и голова работать. Димон, правда, на каждую шутку с ножом не кидался, но верховодить над собой не позволял никому. Сам он мог унижать себя сколько угодно, ему это доставляло некое садомазохистское удовольствие, но упаси Господь проделать то же самое кому-то постороннему!
-- Если меня всерьез обидели, я башку сломаю, -- любил говорить он, злобно растягивая губы до самых ушей, -- не смогу руками -- ногами забью, не получится ногами -- ножиком порежу, не выйдет ножом -- из пистолета застрелю, кирпич на голову уроню, отравлю, наконец. А простить не прощу... Все равно найду и накажу!
Расправа
Когда Евстигнеич рассказывал о том, как он разделался со своими обидчиками, признаться, мне самому стало как-то не по себе. Вообще, довольно странно беседовать с человеком, для которого жизнь ему подобных не значит абсолютно ничего. Есть такой сорт двуногих, неких новых "базаровых", которые воспринимают личность не как что-то живое (не говоря уже о божественном), а как набор анатомических подробностей, составляющих тело. И этот комплект органов можно резать, пилить, ломать и тому подобное.
Расправа была короткой. Димон позвал двух крутых братьев и одного особо инициативного друга в какой-то заброшенный дом:
-- Поговорить надо, -- пояснил Евстигнеич свое предложение.
Понятное дело, ребята ничего особо страшного не ожидали, к тому же втроем бояться одного зека "настоящим пацанам" не пристало.
Однако у Димона на этот счет были свои идеи. Не долго думая, без лишних выяснений и взаимных оскорблений он здоровым охотничьим ножом вспорол живот первому "инициативному" детине. Пока тот, еще не успев упасть, стоял и удивленно пялился вокруг, палач шагнул ко второму. Тот, несмотря на всю свою крутизну, растерялся и вместо сопро-тивления только испуганно вытянул перед собой руки.
Через секунду на земле были уже двое. Первый беззвучно заливал кровью пол, а второй, стоя на коленях и придерживая обеими руками свои выпавшие внутренности, жалобно плакал. Евстигнеич, которому вдруг стало жалко молодого пацана, не стал наносить второго удара и, пнув ногой скулящего обидчика, шагнул к третьему, который, широко раскрыв глаза, застыл поодаль. Его, как говорил мне позже Димон, он только поцарапал и отпустил, дав хорошего пинка.
Тот же, в свою очередь, не оценил милостивого великодушия Димона. Он очумело выбежал на улицу и криками стал звать на помощь. Этого учинитель расправы почему-то не ожидал, поэтому побежал за ним, чтобы, как он говорил, "заткнуть подонку глотку". Догнать его не удалось, тем более, что на улице было немало народу, а зрелище с участием бегущего окровавленного паренька и преследующего его здоровенного лба с ножом не могло не вызвать негативных реакций.
Уже вечером Евстигнеича взяли. Если не ошибаюсь, все жертвы остались жить, хотя один - инвалидом до конца дней. Так Димон получил свой второй срок.
По жизни
После без малого половины всей жизни, проведенной Евстигнеичем на зоне, он стал осторожнее и, можно сказать, умнее. В особо опасные ситуации старался не влазить, по крупному не работать. Средством к существованию Димона ко времени нашего знакомства была некая значительная сумма, которую он получил от продажи дома, оставшегося от бабушки после ее смерти.
Разумно рассудив, он оставил деньги у брата, поскольку в кочевой жизни бывшего уголовника случается всякое. А значит, если в результате очередного приключения пропадет не вся сумма, а лишь пара сотенных, будет все же не так обидно. Таким образом, Димон вроде как перестраховался от несчастного случая. Однако, в подобной форме сохранения денежных средств, как выяснилось, были свои явные минусы.
Разумеется, брат не положил хрустящие бумажки своего единственного и единокровного "старшенького" в шерстяной чулок. Имея на плечах нормальную непропитую голову, он нашел капиталу братца более достойное применение. Деньги пошли в дело.
Прикинув, сколько Димону может понадобиться на ближайшее время, он фактически ничем не рисковал. Однако на деле все оказалось несколько иначе.
Да. Сначала Евстигнеич экономил изо всех сил, питаясь разумно и необильно. Потом начались запои, траты, пропажи заначек, в которых он подозревал всех, побывавших в его комнате. Не исключено, что оные средства банально пропивались, но, поскольку это происходило уже за границей осознанных действий, по причине чрезмерного усугубления спиртным, о них Евстигнеич не помнил. Одним словом, финансы стали улетать раз в семь быстрее, чем в своих самых смелых расчетах оба брата могли предположить. Вот тут и вышла неувязочка. И без того заметная неприязнь двух ближайших родственников усилилась тем, что младшой не смог своевременно выдать энную сумму своему старшенькому, которому она была дюже необходима, ввиду жуткого и беспощадного похмелья. Отказ в финансировании вызвал у Евстигнеича бурю эмоций.
-- Убью падлу, -- делился он своей кровной обидой -- не посмотрю, что брат. Меня не проведешь, я сам кого хошь обую. А этого падлу я хорошо накажу, если на моих денежках заработать хочет. Он у меня кровью умоется, на коленях ползать будет.
Что меня всегда поражало во взаимоотношениях двух братьев, так это уж очень специфический взгляд на родственные связи. В некоторых ситуациях Евстигнеич пылал любовью к единственному оставшемуся в живых родственнику:
-- Я за Кирюху любому башку сломаю. Кишки выпущу!
Зато в ситуациях подобных этой, связанной с деньгами, Димон готов был не просто удавить любимого брата, а сделать это с особым пристрастием, и, похоже, мог бы получить от этого особое наслаждение.
По-видимому, все дело было в том, что понятия, по которым Евстигнеич привык жить на зоне, не позволяли ему отступать от раз и навсегда засевших в голову правил. Самым главным для Евстигнеича была своеобразная зэковская честь, поступиться которой для многих "посвященных" означает потерять уважение, свое место в уголовной иерархии.
У Евстигнеича эти понятия перехлестывали. Он мог поступиться обычным человеческим, даже тем, что некогда определяло принадлежность к мужскому полу, например, уважительным отношением к женщине. Впрочем, как я понял впоследствии, пожалуй, самым больным местом бывшего зека была его собственная "чурбановская" гордость.
Пределы, в которых Димон терпел высказывания окружающих, он определял сам. Эта его игра в добродушного простака напоминала игру притворившегося мертвым кота с беспечными мышками.
Когда его мнение о себе, как человеке, которого невозможно обмануть, могло так или иначе поколебаться, Евстигнеич прикладывал все усилия к тому, чтобы, по его словам, наказать обидчика, доказав ему, что "у Чурбана никому с рук не сойдет!" Причем, когда дело доходило до "наказания", различия не делалось ни между друзьями, ни между родней.
Наверное, человеку, для которого не существует обычных общечеловеческих ценностей, необходимо иметь какую-то другую основу, опору. Каждому необходимо за что-то держаться, во что-то верить. Для кого-то это "светлое будущее", для кого-то "божественный промысел"... А вот для Евстигнеича этой верой стала убежденность в том, что он сможет наказать каждого, кто перейдет ему дорогу. На этой вере он и пытался удержаться в жизни.
