Катюха
В любовь Димон не верил. Возвышенные чувства ему были просто смешны и казались интеллигентскими извращениями. Естественным ему казалось то, что входило в перечень насущных потребностей. Все должно быть на виду: вот она - похоть, вот оно - удовлетворение похоти, а все хождения вокруг да около, слащавые закатывания глаз и утонченность ужимок - это самообман, целью которого является получение извращенцами острых ощущений. И все же нечто подобное, похожее, если не на любовь, то на страсть точно, с Евстигнеичем однажды приключилось.
Когда мы впервые повстречались, у него уже была зазноба, женщина хоть и без четырех передних зубов в правой половине рта, но достаточно живая и интересная. Да и формами ее Господь, как говорится, не обидел. Во время встреч Димон перманентно похлопывал ее по округлому заду, пощипывал, задирал подол при помощи любых подручных предметов. Шутки нравились обоим, добавляя паре неугасимой жизненной энергии и оптимизма.
На счет ревности у Евстигнеича, похоже, все было в порядке. Частенько Димон, выставляя свою пассию напоказ, с улыбкой интересовался:
-- Ну как? Не желаете? В постели она, как швейная машинка "Зингер". Мало не покажется!
Затем шутливый пафос опускался, и Димон продолжал уже полувсерьез:
-- Да нет, тебе-то ничего не будет… так, может, въеду пару раз... А вот ее пришибу. Сука не захочет -- кобель не вскочит!
Все чувства, которые пусть нечасто, но все же проносились в голове Чурбана, он старался либо скрыть, либо, наоборот, выставить на всеобщее обозрение и высмеять. Как я понял позже, у него это шло от все той же жажды быть уверенным в том, что его нельзя обмануть. Ох, как Димон не хотел оказаться простофилей. Даже кличку "Чурбан" упоминал намеренно, чтобы посмотреть на реакцию собеседников, или дать им возможность сравнить, так сказать, товар и "этикетку".
Если кто-то вдруг начинал верить, что Димон действительно простоват и неотесан, с доказательством обратного он не медлил, с удовольствием "наказывая" обманувшегося и провинившегося приятеля. То же самое происходило и когда Евстигнеич прятал свои привязанности и слабости. Женщина может и обмануть, и уйти к другому... А тогда, если уж считаешь ее своей, придется "мочить" изменницу. Лишние хлопоты.
Поэтому, во избежание ненужных проблем, осторожный Чурбан однозначно выбирал вариант "а мне плевать", и на людях успешно с ним справлялся. Однако, несмотря на зэковскую привычку действовать осторожно и не делать глупостей, Евстигнеичу не всегда удавалось вести себя так, как ему казалось наиболее верным. По-видимому, психика человека с таким значительным тюремным стажем, была достаточно расстроена. Что приводило к достаточно частым срывам.
Примерно раз в три-четыре недели Димон либо выбивал своей "ненаглядной" зуб, либо душил до синих пятен на шее. На "худой конец" ставил под глазом заметную гематому, что при ее работе, подразумевавшей постоянное общение с людьми, было более чем нежелательным приобретением. Катюху это явно не устраивало, и, не желая хоронить себя заживо, она стала искать себе более гуманного спутника жизни, что, в конце концов, ей удалось. Экс-подруга вставила зубы, приоделась и совершенно забросила опасную для здоровья романтически-уголовную связь.
Евстигнеич в это время вел себя довольно странно. То делал вид, что ему совершенно наплевать на "прошмандовку", то раз по пять на дню просил меня позвонить к ней домой -- "просто приколоться, узнать -- дома она или нет". Потом последовали визиты к ней "на хату", где она проживала с довольно строгими, ханжествующими родителями. Закончилось все легким мордобоем бывшей пассии, которая ответила на оскорбление уже более весомо, заручившись активной поддержкой многочисленных знакомых и приятелей.
Евстгнеич заметно сдал, озлобился, стал еще больше пить.
Как-то раз, во время очередной пьянки он скрепя сердце признался:
-- Привык я к ней... не хватает чего-то ... Веселее с ней было, что ли…
Однако, кроме желания отомстить, в его голове не возникало никакой иной свежей идеи. Впрочем, после нескольких внушений от приятелей Катюхи, отлеживаясь на диване с опухшей физиономией и страшной головной болью, он, в конце концов, как-то обмяк, а ядовитая злоба постепенно отошла на второй план. Возможно, этот переломный для чурбановской гордости момент и был началом конца "непобедимого" Димона.
Наталья и другие
Не стоит думать, что во время связи с «женщиной мечты» у Димона больше не было женщин. Он никогда и не пытался хранить верность. Даже в разговорах с Катькой, он гордо декларировал свою независимость, подчеркивая, что спит, с кем хочет. Самой же Катьке официально заявлял: поскольку для него она «никто и ничто», то может ложиться под кого пожелает. Якобы ему это абсолютно безразлично. На это подруга обижалась, убеждала, что ни с кем не живет, но Димон так и не осчастливил ее доверием.
Одной из тех женщин, которые спали с Евстигнеичем и во время его связи с Катькой, и после, была Наталья. Лет ей стукнуло что-то около пятидесяти-пятидесяти пяти. Тем не менее выглядела она еще вполне ничего. Черноволосая, немного полноватая, Наталья очень любила петь, из-за чего мне приходилось надсаживаться, исполняя всевозможный народный фольклор, а также переносить негативные биотоки тщательно скрываемого уязвленного самолюбия Димона. Ложь по отношению к самому себе, заключавшаяся в демонстрации абсолютного безразличия, проявляла себя и тут.
С Евстигнеичем Наталья, по ее словам, «действительно жила» и чувствовала себя нужной и желанной. Муж, с которым она прожила лет тридцать, уже порядком поднадоел, и о занятиях с ним любовью она говорила почти всегда одно и то же:
-- Он на мне пыхтит, а я клопов на стенке давлю. Не надо мне этого...
Чурбан же относился к ней с изрядной долей практицизма:
-- Она и накормит, и напоит, и ... (что хочешь) завернет, -- говаривал новоявленный "Гарольд", - Никуда ходить не надо... Вот только нудная бывает, чего-то надо ей все...
Наверное, ее чувства к гораздо более молодому мужчине вполне можно было назвать любовью, хотя и не лишенной некоторого своеобразия. По крайней мере, даже после того, как он несколько раз пытался ее придушить, то ли из-за расшатанных нервов, то ли потому, что дама "стала слишком назойливой", Наталья надолго не исчезла. Такое "общение" или нравилось ей, или вошло в привычку. Только когда он спустил ее с лестницы (когда она пыталась устроить очередной скандал по поводу впущенной им в спальню проститутки), женщина с пропала почти на три месяца.
Экономия по-димоновски
Кроме чтения исторических книжек, пьянок и "съема" женщин у Димона было еще одно любимое занятие, к которому он подходил с особой ответственностью. Это - заготовка продуктов. На питании Евстигнеич всегда экономил, считал каждую копейку и ел не больше, чем этого требовала необходимость. Продукты покупал только на рынке, всегда подолгу торгуясь и очаровывая продавщиц своей дежурной улыбкой.
Одной из главных составляющих чурбановской экономии был его собственный покупной коэффициент. Проблема состояла в том, чтобы официально заплатив за, например, банку майонеза, принести домой не менее двух, а то и трех банок.
Для этого он долго рассматривал товар, приценивался, а затем просил подать что-нибудь из ассортимента, находящегося за спиной продавца. За этот товар он обычно и платил. Зато все время, которое продавщица находилась к нему задом, Евстигнеич использовал по своему усмотрению. Если удавалось набрать достаточное количество продуктов, он мог даже отказаться от того, что просил вначале, ссылаясь на его недоброкачественность. Такая удача радовала Димона чрезвычайно.
Надо сказать, что прибыль такие походы приносили весьма существенную. Однако проку от дохода было немного. Сэкономив 10-20 рублей, он в тот же день мог пропить сотню, две, а то и больше. Правда, наутро Димон упорно ломал голову, вспоминая все, что покупал. Если остаток по каким-либо причинам не совпадал с суммой, получавшейся в результате подсчета, Евстигнеич жутко злился, искал виноватых и начинал считать заново. Ну не мог Чурбан допустить, чтобы кто-то его обманул, оказавшись умнее или хитрее. Такая необычная экономия Евстигнеича порой приводила к тому, что пребывая в недельном запое, он не питался абсолютно ничем, кроме «сорокоградусной подруги».
Покуражиться
Уже после того, как наше совместное проживание относительно благополучно закончилось, месяцев через пять нам удалось встретиться снова. Взяв бутылку какого-то дешевого мерзкого пойла, мы примостились на бревнах, лежавших вдоль берега Малой Кокшаги.
-- Как жизнь? -- положил я стандартное начало беседе.
Евстигнеич откупорил бутылку и, тоскливо взирая на серо-коричневую воду реки, нехотя и лениво ответил:
-- Погано... Андрюху посадили, Санька порезали -- теперь и податься некуда.
-- Ну, а как твои финансы? Что-то от продажи дома еще осталось?
-- Кончаются денежки, -- грустно выдохнул Димон.
О сумме он говорить избегал, поэтому уточнять было почти бесполезно.
-- И что делать собираешься?
-- Не знаю... Скушно мне... Сирота я сиротинушка, -- запел он свою любимую песню. -- У всех семьи, сыновья, а у меня ни кола, ни двора. Даже поплакать обо мне некому. Вот помру и никто не вспомнит, слезы не прольет.
-- Так уж и никто, -- утешаю я Димона, -- тебя забыть сложно... Устроился бы на работу, завел семью... Мужик ты интересный, видный...
-- Не-е-е... работать я не хочу. Ску-у-ушно, -- по-детски протянул мой собеседник. А семья... Конечно, хочется иногда, чтоб тебе пожрать поднесли, штаны постирали. А вообще, какая мне семья? Кому я нужен? За меня ни одна нормальная баба не пойдет.
-- А ты бы на те деньги, что от дома остались, не водку пьянствовал, а квартирку приобрел, на работу устроился.
-- Не. Не для меня это все. Мне свобода дороже. Мне б покуражиться, погулять, а так... Ничего особо и не надо.
Вскоре бутылка уже поблескивала своим подсыхающим дном. Вот она -- ироническая аналогия жизни Евстигнеича…
За первой бутылкой появились и вторая, и третья... В конце концов, домой Димона я отводил уже вечером совершенно невменяемого. По пути Евстигнеич размахивал кулаками, падал, ругался. Уже на подходе к пятиэтажке, где он в то время снимал квартиру, Димон ни с того ни с сего ударил кулаком в грудь прогуливающегося со своей девушкой паренька, оказавшегося впоследствии сотрудником милиции.
Поначалу, опешивший от неожиданности, он вскоре показал, что умеет не только разговаривать с подругой. Паренек использовал вставшего в пьяную боевую стойку Димона в качестве боксерской "груши". К счастью, после этого мне удалось убедить оскорбленного прохожего в том, что ни Евстигнеича, ни меня убивать совершенно необязательно. Более того, благодаря моему красноречию парень даже помог затащить горе-боксера в подъезд.
Однако, вышедшая на шум хозяйка квартиры категорически отказалась впускать в дом буйного квартиранта, который, по-видимому, порядком успел ей насолить. Пока я пытался уладить конфликт, Евстигнеич неожиданно пришел в себя и ретировался с пугающей скоростью. Поиски сбежавшего ни к чему не привели. О том, что он потерял все содержимое карманов, я узнал только на следующий день. Димон, протрезвев, устроил традиционный "разбор полетов" и, соответственно, удостоил меня своим звонком.
Суицид
Второй раз с Евстигнеичем мы повстречались почти через полгода. Оказалось, что с прежней квартиры его все же выгнали. Долгие скитания привели его к новым хозяевам, которые оказались более терпимы к пьянкам, а, порой, и сами были не прочь усугубить перегончиком. Большинство "банкетов" происходило за счет Димона (что более, чем странно при его-то страсти к экономии!). Но и на этот раз "счастье" было недолгим. Во время очередного гудежа он сцепился с хозяйским сыном и, преуспев в этом "мужественном" поступке, потерял очередное пристанище. Пока шли выяснения обстоятельств скандала в отделении милиции, из комнаты Евстигнеича исчезла очередная пачка "кредиток", что оставило его в бедственном положении и дурном расположении духа. В итоге гордость заключенного, из-за которой он не прощал обиды даже родному брату, постепенно сменилась тотальным пессимизмом, усталостью и нежеланием жить. Обстоятельства сложились так, что как-то раз, забрав с прежнего места жительства свой нехитрый скарб и изрядно нализавшись, Димон повесился.
-- Тошно так стало... надоело все. Жить неохота, -- вспоминал Евстигнеич, -- Нашел я какую-то проволоку, замотал вокруг башки и на трубе в подъезде повис. В глазах уже потемнело, думал -- все, кранты. А тут что-то сорвалось, загремело... Ну, и рухнул я на пол. Пока отходил -- соседи по "02" позвонили. Я еще оклематься не успел, а тут менты. Оказалось -- труба не выдержала. В общем, даже сдохнуть и то не вышло. Только рубец на шее остался. Потом увезли меня в дурку, пролежал там пару-тройку месяцев... Интересно там: психи вокруг, и я с ними. Зато теперь у меня справка есть, что я дурак. А с дурака какой спрос?! Делай, что хочешь!
-- А сейчас чем занимаешься, где живешь? -- поинтересовался я, глядя на осунувшегося до неузнаваемости и морально убитого бывшего соседа по комнате.
-- Живу я в деревне, за городом. Коров пасу, -- зло посмеялся Евстигнеич. -- А что?.. Молочко свеженькое, воздух, бабы пухленькие...
Тут Димон спрятал улыбку, и его лицо приобрело откровенно злое выражение.
-- Убрался я от греха подальше. За городом тихо, может и не вляпаюсь никуда. А то по дури в какую только кашу не влезешь, каких дров не наломаешь. Посижу пока в деревне, денежки поберегу... К тому же меня тут за старые грехи, говорят, искать стали. Надо поосторожнее.
Иконы
Была у нас с Евстигнеичем и еще одна встреча. Сначала он позвонил, поинтересовался, не искал ли кто. Затем часа через три появился сам. Причина визита оказалась уважительная.
-- Иконы не возьмешь? -- как бы с опаской, вполголоса проговорил Димон.
-- Какие иконы? -- опешил я.
-- Старые.
Оказалось, что финансы Евстигнеича уже спели свои романсы. В связи с этим прискорбным фактом он и нашел себе занятие по душе. Поскольку обычная работа за жалкие гроши его никогда не устраивала, то ничего интереснее, чем торговать старыми иконами, Димон не нашел. Идея, правда, принадлежала не ему, а одному знакомому, подельщику, который убедил Евстигнеича, что деньги с такого предприятия можно иметь легкие и немалые. Впрочем, забегая вперед, скажу, что ссора компаньонов на почве этих легких денег, стоила одному из них проломленной головы, а другому довольно большой дыры в шее. Кривой шрам от ножа, по счастью не задевший жизненно важных зон, Димон продемонстрировал мне несколько позже. Так что ко времени нашего разговора Евстигнеич промышлял уже в одиночку, не желая ни с кем делить кровные барыши.
-- И как ты их находишь? -- поинтересовался я по поводу принесенных старых и почерневших икон.
-- Так и нахожу! Гуляю по глухим деревням, спрашиваю. Некоторые на обмен, некоторые бесплатно отдают.
-- Что-то не верится мне, чтобы бабки за просто так свои иконы отдавали, да еще, небось, которые им самим прабабок достались.
Евстигнеич скорчил свою дежурную простецкую улыбку и слащаво продолжил:
-- Так ведь народ в наше время обеднял совсем. Некоторые и за буханку хлеба, за сахарок готовы иконку заложить. Тем более, если она уже черная и облупленная. У кого по-хорошему попросишь, у кого по плохому. Можно ведь и упрямых убедить, и на старуху проруха… -- Евстигнеичу явно нравился его монолог.
-- И как, пока без проблем?
-- По всякому было. Одному опять башку на прошлой неделе сломал. Сам виноват -- нечего не в свое дело лезть. А мне что -- у меня справка. Я дурак, с меня спросу мало. Правда, менты говорят, что больше такого беспредела не потерпят. Если, мол, я и дальше так наглеть буду, так они ни на какую справку не посмотрят. Ну, да пока фартит.
Возраст Христа
Иконы я Димону сбыть так и не помог. Да и виделись мы после этого всего лишь один раз. Он был заметно навеселе, в разговоре переходил от манерничанья деревенского интеллигента к откровенному мату. Пытался обижаться, угрожать, что-то требовал. Из бессвязного разговора я понял, что денег уже нет, и живет он, в основном, по малочисленным знакомым, которые пока еще остаются на свободе. Несколько раз его пытались убить, закопать, посадить, но он по какой-то странной иронии судьбы оставался в живых. Одновременно Димон изъявлял самые противоположные желания: сдохнуть и жить хорошо, иметь дом и болтаться где придется, набить моду или никого не видеть. Периодически его тянуло уехать, потом думал остаться, завязать с пагубными пристрастиями, остепениться. Жил он последнее время на деньги брата, объясняя всем и доказывая, что тот перед ним в вечном и неоплатном долгу. Брат сопротивлялся, но все же после пристрастных физических внушений отстегивал энную сумму, чтоб от него наконец-то отстали и оставили в покое.
Когда Димон немного протрезвел, то некоторое время извинялся за грубость. Последующий разговор оставил у меня довольно мрачное впечатление: человек, которому уже ничего не нужно от жизни, которого ничто не привлекает, не интересует. Упоминания о женщинах заставляли его морщиться и материться. Разговоры о жизни и работе вызывали явную тошноту. Резюме своему состоянию он подвел сам:
-- Зарезать пару-тройку самых вонючих козлов, которые мне в жизни много дерьма сделали, наказать их, чтоб не обидно было, и сдохнуть. Пошло оно все...
В то время Димону исполнилось 33 года... возраст Христа...
PS
Популярная в определенных кругах философия: зачем зарабатывать, когда можно взять?! Остановиться можно всегда, но чем дальше, тем привычка к легким деньгам становится сильнее. И получать «минималку» за полный рабочий день после того, как «потрудившись» несколько часов, можешь жить месяц, ни в чем себе не отказывая, уже сложно. Но платить приходится за все и всегда, и необязательно по закону. Каждый взрослый человек «взвешивает» свою цель и то, чего эта цель может стоить. И решает, готов ли платить такую цену. Или наивно полагая, что жизнь «забудет» про долг и не потребует платы.
Но за каждым выбором – свой вариант жизни, своя судьба. Ставя на ту или иную карту, принимая то или иное решение, каждый заранее выносит себе приговор, которым становится вся его жизнь. Приговор, который нельзя ни отменить, ни обжаловать.
