Все нужное и должное о нем написал в предисловии к книге «Двадцатый век» (1970) Валентин Колумб. И по прошествии полувека никто поэта-самородка лучше и точнее не представил.
Из многих оценок маститого критика мне особенно дорога эта: «Альберту хватает сил показать равновеликость марийского языка со всеми другими языками мира – так он талантлив, так свободен во владении родным».
ГЛАЗА КАПИТАНА
А глаза капитана –
Синь неба вроде.
А глазам тем – только
Семнадцать лет.
«Молодым-то каким был?» –
Судачат в роте.
Как «тревога», быстр?
Открыт, как след?
Говорят, что он с Волги,
Из-под Казани
(Мне – соседом город,
Тот снится вид).
Капитан, когда он
Молчит, заране
Знаю: в блёстках тоже
Река слепит.
Он глазами лакает,
Пьёт небо просто,
Пароходы, воды,
Простор и ширь...
Выжил он тяжелее,
Чем я, раз во сто,
Весь из нашей славы,
Узлов и жил.
Капитановы очи –
Строфы бы в долю,
Чтоб проникшей думой
Была полна...
Капитан не опустит
Полвзгляда долу –
Научила жёстко
Всему война.
Обучили пожары
В семнадцать – пёрло
Всё дерьмо на Землю,
А он ценил
Мать да Родину... Выжил
И сыт по горло:
Неужели слепы –
Прекрасен мир!
Нет державе превыше
Теперь покоя,
Потому и служба
У нас из «драк»:
Мы – уставшие после
Большого «боя».
Но довольны очень:
Повержен «враг».
Тридцать лет капитану
Не дашь. И с этим
Он шагает рядом:
Не дашь! Не дашь!
И с надеждой, и верой
Тот взгляд мы встретим –
Как небес посланник
Он, ангел наш.
Все в образных высказываниях о нем Колумба емко и многозначительно. И что на своем Пегасе опередил участников праздничной скачки и уже протянул руку победителя, чтобы выхватить у девушки-поэзии предназначенный ему приз – цветастый платок. И что стихи его – из редкостной стихии острого ума и хорошего сердца. И что его т. н. формализм – не звон пустой бочкотары, а Богом данное чувствование, какого не было ни у кого.
МАЙ И Я
Если в стихах появляется «я»,
Думать не надо, что автор – бахвал.
Речь эта, будет считаться, твоя,
Ты меня хвалишь – любя, обозвал.
Мая улыбка зубаста – моя
Суть, как и мая, добра – посмотри:
Раз улыбнусь если, твердь и моря
Радость находят в том года на три.
Май – он весь в праздниках, май – он хорош!
Всех примирить под гармонику смог:
Чу! По земле разливается дрожь –
Плясок то бишь пробирает сапог.
Май – на всю улицу. Май и во мне.
Вот почему в тебе вижу себя.
Тётенька, что ты испугом в окне?
Не запирайся, не будь нам судья!
Вечно он юн, этот май-весельчак,
Души обоих для близких чисты;
Вот сквозь мою – в разговорах, речах –
Каждый проносится блеском звезды.
Ладных пропустишь ты – тем и чиста;
Тех работяг привечаю одних;
Но человек – и лентяй, и лиса –
Пакостен мне. Сатанею от них.
Май – он ходок. Мой стремителен шаг,
Мыслей трепещет горячий кумач...
Шара земного дыханье в ушах:
Не запыхался – нельзя ему вскачь.
Вдох его майский, как май, и глубок,
Выдох – букет ароматов: мол, на!
В книги, картины, в рассказы, лубок
Сгинь же – на кладбище как бы – война!
Будет пусть вольной и сила свобод!
Небо, себя васильком разевай!
Тишь, человек, песня, поросль – вот
Это мой праздничный май!
Начав читать его посмертную книгу, я вскоре понял: небо довременно отняло у народа невероятного поэта. Его свобода ошеломляет, переводил его на одном, редком дыхании:
Я полем шагаю,
Мне небо поёт многократно:
«Тур-тур, жаворонок…»
Ну что ж, если он я, то ладно!
Такое вот пение того, кто без натуги избавляется от обручей диктующей формы. Да, не успела проториться, утоптаться его дорога, но бесспорно одно: творческий путь обозначился ясно. Колумб, жалея, что стихи поздно попали к нему, замечает: не спешим, не любим дарить свое за надписью «Победителю ученику от побежденного учителя» – имея в виду себя в отношении Альберта. Неоднократное «завидую» в уникальном тексте предисловия – единственный пример такого рода из биографии крупнейшего марийского поэта.
«Примите во внимание, – писал В. Колумб годом позднее, – как Альберту Степанову удалось запрячь в свою поэтическую телегу эту вечно строптивую лошадь – непослушную форму стиха. Ох, немало поэтов-седоков сбросил и продолжает сбрасывать с себя этот дикий скакун. А он лишь свистнул! Куда хотел, туда и направлял, свободно подергивая вожжи. И не поймешь: то ли силой заставил Пегаса надеть укротившие его удила, то ли сам научился понимать-слушаться хозяина, прислушиваясь к его настрою и мыслям. Такой и должна быть, наверное, чарующая сила таланта...»
Большинство сходится во мнении, что его вершины – поэма «Бессонная ночь» и, особенно, стихотворение «Восемнадцать лет». Ни одному переводчику, сожалел Семен Николаев, не удался перевод этого стиха. Потому я его переводил не вместе с другими, а в состоянии отдельной сосредоточенности.
ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ
Восемнадцать!
Не возраст – а сказка.
Спать?! От этого, Бог, охрани...
Ночь – моя разудалая пляска,
Восхитившихся взоров огни.
Мелким бесом, гармонь!
Бо-о-ольше места
Мне!!! Крыла распластать –
Две руки.
Глянь, моя – верно, тут же – невеста:
Оптр-р-оп! – видишь? – парят каблуки.
Парни бьют, оглушая, в ладоши,
Песней девичьей множится пыл.
Ростом мал?
Эх, нашёлся мне тоже!
Сил-то сколь – разбегается пыль.
Отмечается возраст –
Не дата,
Ночь его как безумия всплеск.
Слышу девичью сердца кантату
И пасу глаз прорвавшийся блеск.
Чувство искрой проносится –
Радо,
Но умно, не пускается вскачь:
«Я не очень-то верую в злато,
А с тобою навеки богач».
Песни, воды текучи. И – звёзды.
Стережёт их напрасно луна.
Наша юность с бессонницей – сёстры.
Юность – миг,
Б е з в о з в р а т н а она.
Восемнадцать мне!
Всё я приемлю.
Что украли мой сон соловьи...
Ночь-колдунья, ночь тёплая,
Землю
Что есть силы пронзи, обойми!
Он очень любил музыку. Самостоятельно освоив нотную грамоту, сам записывал свои произведения. Играл на баяне (говорят, моркинцы еще помнят, как оглашал окрестности звуками инструмента). И в этом деле был последователен. За месяц-два набрал и организовал в родном колхозе самодеятельный хор, который разучивал его песни и представлял их на фестивалях и конкурсах. О серьезности его намерений свидетельствует и такой факт из воспоминаний В. Колумба: «Зайдя ко мне, он прежде всего раскладывал ноты и играл на пианино свои сочинения. А я с любовью наблюдал за ним».
Об Альберте спорили и в Марпединституте, и позднее в писательской среде. У невысокого моркинца отнюдь не богатырского телосложения было столько духовной и физической энергии, что первое время он легко справлялся с обидами, но к концу жизни все больше чувствовал одиночество не ценимого по достоинству изгоя. Ему не суждено было пожить своим домом, хозяйством. Можно сказать, радостей жизни он, никогда не имевший и простейших бытовых удобств, не познал. Советская власть сильно промахнулась, не обратив на него должного внимания, не поддержав его.
«Написанное Альбертом Степановым остается не исследованной и не понятой загадкой», – написал в книге воспоминаний 1996 года Семен Николаев. Бессильное несогласие с такой судьбой – колом в горле, как только по-думаю о неосуществленном гении Альберта Степанова.
От выпавшей вдруг
и упавшей на грудь сигареты?!
О, где справедливость...
Творца провидение, где ты?
Он – мальчиком кротким почти что
с седой головою...
Клокочет обида,
и – с ней в унисоне – завою...
Давно написал я эти начальные строки посвящения ему, а продолжить нет сил...
- Другие выпуски поэтической рубрики читайте в специальном разделе.
