В чем его обвинили? Во-первых, Ялкайн «утверждает, что в поэзии не должно быть политики». Во-вторых, формой увлекается, а председатель союза писателей «троцкист-националист Карпов намеренно выдает это за новаторство». В-третьих, доносил автор статьи, своими действиями и выступлениями как критик Ялкайн сталкивает восточных и луговых марийцев. В августе обновленное чистками руководство союза писателей вызвало критикуемого из Москвы «на ковер».
Собрание коллег, обсудивших «вредительские действия» Я. Ялкайна, состоялось в редакции все той же газеты. Пришло человек 15 – 20. В углу у окна, держа наготове толстую папку с бумагами, сидел осуждаемый, всем видом демонстрируя независимость и решимость отстаивать свою правоту. Несколько раз в ответ на обвинения он прервал докладчика Калашникова: демагог! Потом наступила тишина. Никто не хотел ни задавать вопросы, ни выступать. Подняли Ефруша, самого активного критика состояния дел в национальной литературе, и он промямлил два-три слова. Подняли Осмина, и тот отбоярился тем, что Ялкайн его референт, которому многим обязан. Тогда встал Элмар, известный непримиримостью к «врагам», но заклеймил не обсуждаемого, а молодых участников собрания: молчите – значит, подпевалы буржуазных националистов. Очевидцы отмечали, что выступил страстно, до дрожи подбородка. В результате единогласно проголосовали за исключение Яныша Ялкайна из союза.
И кого же неоперившиеся «птенчики с перышками» исключили из своих рядов? Наиболее образованного из бывших тогда на свободе марийских писателей, интеллектуала, научного сотрудника Института антропологии и этнографии Академии наук СССР. Автора автобиографической трилогии «Андрий Толкын», «Ужар жап» («Юность») и «Ола» («Город»), романа «Оҥго» («Круг»), двух стихотворных сборников, множества научных статей, исследовательских работ.
Как назидание невозмутимого Яныша в ответ несмысленышам читаю я сейчас его стихотворение, написанное задолго до описываемых событий…
МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ
Поверь человеку. И душу открой –
Осознанно, волей-неволей…
Но если обманет, досадливость скрой –
Не надо «ограбили!» воплей.
Ты просто ошибся. Отсутствуют те
Наития нужные, значит…
Чьи сердце и разум всегда в дремоте,
Тех проще и легче дурачить.
26 апреля 1938 года – по-теперешнему в День национального героя мари – Ялкайна арестовали, 17 сентября – расстреляли. Он, оказывается, умудрялся запросто «создавать повстанческие организации и заниматься шпионажем в пользу финской разведки». Приговор по его делу подписан Вышинским...
Яныш оказался единственным марийским поэтом, который, наверняка зная о предстоящем аресте, был на свободе еще целых восемь месяцев. Других брали тут, в республике, сразу и бесповоротно; человек осознавал положение изгоя за тюремной решеткой. Ялкайн же немедленно отправил беременную жену к двум своим сестрам в Башкирию (сына он не увидит).
Написал в газету «Правда» о себе, надеясь на помощь (послание списали в архив). Ходил на лыжные прогулки, читал, осмысливал происходящее, ждал ареста и... писал. На роман времени не было. Но хватило на стихи. Их я перевел в первую очередь. Они уникальны по происхождению и пусть в таком историческом контексте всегда изучаются в курсах марийской литературы. Тогда понятны будут и прямые обращения к нам, и завуалированные горькие образы. Цикл стихов с октября 1937-го по апрель 38-го – это ялкайновский «репортаж с петлей на шее».
НЕ ВЕРЬ
Нет, не верь наветам чёрным
Прошипевших скрытно змей –
Всё от зависти... Не смей!
Верь же песням, истин полным.
«Только сгнивших дров не трогай», –
Говорит не зря народ...
Жил же и наоборот:
Певчей птицей одинокой.
Новый строй мне для успеха
Радость – сердцу крылья – дал...
Пусть теперь, кто слёзы ждал,
Эхом слышит волны смеха.
Голос зависти – лишь бредни
Чёрных аспидов, врагов.
Им найти бы дураков,
Кто поверит в эти сплетни.
МЕЧТА
В голубоватые туманы
Одет и ныне чёрный лес.
На тот ли свет, в другие страны
Ворота – вырубки порез.
В стране за тёмными вратами,
Возможно, тьма – как ночь, густа.
Там есть ли веси с городами?
Быть может – вечно пустота.
Мозгов полёт такого рода
Ребёнка малого тогда,
Влетев в фантазии ворота,
Проник во взрослые года.
Мне мнилось, что за тёмным бором
Светло и радостно житьё –
И мчал туда. Но в беге скором
Устал…
И в трепете её –
Мечты несущих в небо крыльев
Напрасно слышу прежний зов;
Внезапно жизни опостылев,
Слежу безвременно с низов.
* * *
Ради вещего Пегаса
Я себя не пожалел:
Кто не слышал Музы гласа?
То-то. Я ж для пользы пел.
Не окреп, прервали песню,
Взяв за горло, чужаки.
И теперь в сомнений бездну
По снегам мои шаги.
Честный кто, ни в коем разе
Не осудит свысока...
Я сражался на Пегасе
До последнего звонка.
* * *
Всё, хватит вечной доброты –
Плевки в награду то и дело
И хищных стаи, и кроты...
Какое сердце огрубело!
Широта познаний, смелость суждений Яныша Ялкаевича заметны в беге любого его пера – и писательского, и исследовательского. В знаменитой статье «Сылнымут нерген мут» («Слово о художественной литературе») он утверждает: автору мало быть лишь человеком пролетарского мировоззрения. Во главу угла критик ставит высокую культуру, талант, жизненный опыт (учебу у жизни). В его произведениях нет места декларациям и лозунгам. А «формализм» он проявлял использованием малоосвоенных жанров, как то: стансы, акростих, мезостих, тавтограмма, фигурный стих… Стихи свои ценил наравне с прозой. Писал M. Горькому и не раз встречался с ним; предлагал выдающемуся современнику совместные издательские проекты.
«Круг», лучший роман Ялкайна, можете прочесть в переводе В. Б. Муравьева. За мнением читавших его в оригинале я обращался к нескольким выпускникам Марпединститута. Запомнилось высказывание Альбертины Ивановой: в текст романа можно входить как в хранилище чистого, выразительного марийского литературного языка.
Понимал ли Яныш Ялкаевич, в какой стране живет? Безусловно. Если и рисковал, то сознательно, когда не видел иного выхода из удушающей обстановки. Как пример его жертвенности приведу статью «Научная смена и марийские организации» в «Марийской правде» от 9 августа 1936 года. Она убедительна, но по тем временам убийственна для автора. Вот некоторые места публикации:
«...работа в области марийской художественной литературы, искусства, лингвистики и истории совершенно не организована»; «...кустарщина, процветающая в научной работе в марийской области»; «...бюрократическое, по существу даже враждебное, отношение к молодым специалистам»; «...хорошо испытал на себе бездушный, коммерческий подход института» (то есть МарНИИ); «...положение не меняется последние три года». Кстати, в той статье автор определяет и обычный градус своей критики: «...как всегда, резок». После подобных выступлений избежать публичного доноса в виде газетной статьи было уже невозможно.
…Этому небольшому эссе к 115-летию большого марийского писателя Яныша Ялкайна, родившегося 25 октября 1906 года, хорошо бы состояться раньше. Но, как говорится, лучше позже, чем никогда. Закончу переводом стихотворения, написанного поэтом незадолго до ареста. Возможно, последнего его сочинения. Если это так, то прослеживаемая по стихам восьмимесячная трансформация мыслей и чувств автора логична, она хорошо соотносится с масштабом личности Ялкайна. Слово поэта удушить не удалось. Не на того напали. В роду писателя всегда гордились, что в войске Пугачева одним из предводителей был их предок, что головы не склоняли никогда, ни перед кем…
НАША ФАМИЛИЯ
Робел и враг пред нею, древней,
И нет, чем гордость, ей ценней.
Почти что нищенка в деревне –
Зато и труженица в ней.
Да, гнёт веков – её учёба,
Но сгинет он, чем мы, скорей;
Один из нас у Пугачёва
Водил восставших на царей.
Отцом и дедом свет не видан,
Хозяин выжал с них сполна.
С тех пор слезами дом пропитан,
Словами злыми грудь полна.
Согнуть, сломать хотели баре –
И штрафы, тюрьмы нам и кнут...
Но прочных нас и в этой сваре
Смогли не больше, чем пригнуть.
Взошёл Октябрь для народа.
Без слёз тем паче мы тверды,
Ведь дети – всё того же рода,
Несут фамилии черты.
Да, были мы из самых бедных,
Но среди дружных из семей,
Ялкайнов нету безответных...
Затявкал кто на нас? Не смей!
Фото предоставлено Германом Пироговым.
- Другие выпуски поэтической рубрики читайте в специальном разделе.
