- Сынок, ты болотики... или как там у вас, болотики-то взял? Вишь, мокреть какая! - высунулась из окошка старушенция, продремавшая рядом со мной весь путь.
- Взял-взял, бабуля!
Я поправил рюкзак, махнул шоферу - спасибо, мол. Тот скалился в зеркальце и крутил пальцем у виска.
Сюда я приезжал только ранней весной да осенью, уже по заморозкам. В это время берега речушки были пустынными, неуютными для отдыхающей публики. Лишь настоящие "налимятники" приходили к реке и, сторонясь, не кучкуясь в компании, раскидывали по песчаным плесам донки-закидушки. Ночи они проводили без сна - стерегли поклевку. О ней сообщал звонок колокольчика, подвешенного на лесе закидушки. Ночная ловля накладывала свой отпечаток. И рыболовы-налимятники, без того хмурые, в своих плащах с капюшонами в отблесках костра походили на колдунов, таящихся в лесах. Картину дополняли тяжелые ватные облака, висящие над рекой, да мелькали в свете фонариков летучие мыши. На худой случай они и за упырей сошли бы...
Было у меня и свое место: песчаный пологий откос, заросший тальником; дальше начинался дубовый да вязовый лес с проплешинами мелколесья и мрачными замшелыми ельниками, Место обычное, каких много по реке, но привык я к нему, знал все низинки, сухостоинки, а в воде - ямки с водоворотами да хрящи-перекаты.
Туда и вышел сейчас. Так... На песке чернела фигура в плаще, рядом дымил костерок. В воду уходили струнами лески закидушек. Имело место хозяйский, обжитый вид. Я постоял в задумчивости. Ладно, мешать не стоит, река большая, найду свою заводинку, хотя досадно.
Пошел по тропинке, раздвигая мокрые ветви. Минут через десять нескорой ходьбы выбрел на подобный же плес, поменьше. Слева струя, бьющая в противоположный берег, закручивалась в водовороте, создавая обратное течение. Видно по темному цвету воды, что яма здесь, "бурыли", самое место для ловли в проводку по летнему времени.
Дождь, приутихший было, вновь заморосил. "На всю ночь, похоже, - сразу заскучалось. - Надо навесик раскинуть, вымочит, зануда, до нитки".
Я нарубил тальника, связал, обтянул каркас пленкой. В укрытие и вещи сложил. Торопясь, спустился к воде. Там на замытом в песок бревне напластал на куски небольшую плотвицу-сорожку, наживил крючки и забросил закидушки. Закачались на лесках латунные колокольчики, зазвенели тоненько. Оттого и река оживилась, хмурая, тихая.
С костром было сложнее. Сушняка в вымоченном дождями лесу не найти, костер шипел и гас. Береста прогорала, не успев прихватить дрова. Это не в звонком сосновом бору, где расколи смолевый пенек на вкусно пахнущие поленца - и заполыхают они жарко-жарко в любую непогоду.
Я достал из рюкзака "нз" - пару таблеток сухого горючего, зажег, обложив еловой щепой, подбросил сучьев - пусть обсыхают. А в загудевший вскоре костерок и дубовых кряжей нагромоздил, на всю ночь.
В хлопотах и не заметил, как темень наползла. Дождь шуршал по пленке, скользил, звонкими каплями бил в пустой котелок, лежащий у навеса, чмокал в сырые листья. Где-то в ночи слышались осторожные шаги - может быть, чудилось, а может, и зверь бродил. С сосновых вырубок доносился дальний рев лосей, сродни медвежьему, если не знать. Гон у них по осенней поре. Шорох шагов перешел в тяжелую поступь. Слышалось и дыхание, сиплое, торопливое. Зверь?! Рука невольно потянулась к топору. Отдернул, застыдясь себя самого. "Ну что ты, что? Любой зверь человека и костра боится смертным страхом. А шпану сюда потемну ничем не заманишь. Слабы они душонкой, оттого и с ножами ходят. Рыбак припозднился, наверное", - решил я и стал ждать.
Вскоре из кустов с треском выбрался человек в мокрой телогрейке. Остановился, глядя на костер. Потом подошел.
- Здорово, - буркнул неприветливо. Он был еще в сумраке, избегая света костра. - На ночь, что ли?
- Здравствуйте, - ответил я осторожно, не определив по голосу возраст незнакомца.
- Придется тебе, парень, потесниться, место-то мое.
- Написано на нем?
- Ишь ты, дерзкий... Не боишься? А если я со стволом, а?
- Со стволами не здесь ходят.
Наступило тяжелое молчание.
- Ладно, - нарушил тишину незнакомец, - Арсений я, Николаевич... Смотрел я на тебя, может, думаю, мозгляк какой?
Он подошел к костру, сел, устало щурясь на пламя. Не старое еще лицо бороздили глубокие морщины, контрастно выделенные в свете костра. Глаза были пусты, равнодушны до тоскливости, или казалось так... Усмехнулся, дернув щекой:
- Ты думаешь - из-за места я? Рыбачь, не жалко, все равно без снастей.
- А чего ж тут без снастей-то делать?
- Мой это интерес...
Помолчали.
"Ондатру, наверное, промышляет дядя, а может, лося решил завалить? Больно дремучий мужичок, бирюк-бирюком", - гадал я. А пришлый человек неожиданно спросил:
- Сколько хоть лет-то тебе?
- За тридцать.
- Тридцать... Ему тоже было бы тридцать...
- Кому ему?
- Да, тридцать, - продолжал Арсений Николаевич, не слыша. - Сергунок ты мой, вот я и здесь, здесь я... ты прости, не углядел.
Он схватился за голову и замычал, забормотал что-то несвязное, обращаясь к кому-то только ему видимому.
Мне стало по-настоящему жутко. Коротать ночь один на один с безумным стариком?..
- Слышь, дядя, ты чего?..
- А-а, ты это? Испугался?.. Не бойся, не кусаюсь я, мух и чертей тоже не ловлю. Грех на мне большой, давит.
- Убил кого?
- Убил?! Может, ты и прав... Ладно, слушай. Все равно - человеческая душа, может, и поймешь чего... Молодой я еще был, ну, как ты. После армии подурил немножко, сам знаешь - компании, девочки, бывало, и в КПЗ ночевал. О женитьбе и не думалось, а встретил Светлану - вроде жизнь снова начал. Поженились. Сын, Сережка, родился. Не удался он - здоровьишком слабоват был. Начал я его по лесам да озерам возить, как меня батя возил в свое время. Окреп он и чуть что: "Папка, когда на рыбалку возьмешь?" Без рыбалки не мог. Сюда мы каждую осень приезжали. Приехали и в ту осень... Сережка по берегу бегал, топал. Сердился я на него. Знать бы... К вечеру я за костер взялся, сын сучья таскал. А потом гляжу - нет его, а в круговерти, вон, где и сейчас течение в обрат, мелькнуло что-то вроде, булькнуло. "Сережка!" - кричу. С ямы только пузыри пошли. Я не помню, как нырнул... Облазил весь омут, все топляки поднял, нахлебался сам под завязку... Осталась только одна мысль: найти, найти, пусть мертвого, прижать кровиночку!
Арсений Николаевич захрипел удушливо, словно выталкивая из горла комок. Потом, немного успокоившись, продолжал:
- Нашел я его, ногами нащупал. Поздно было уже. Положил Сережку на песок, так и просидел с ним всю ночь. Кричал на него... Не знаю зачем... Хохотал лешаком, волком выл, выл так, что лес, наверное, качался, а утром завернул его в палатку и повез домой. Светлану в тот же день на "скорой" увезли, а после похорон ушла она от меня...
Арсений Николаевич замолчал. Потом поднял затяжелевшие болью глаза на меня.
- Ты, парень, мне больше не мешай. Каждый год я сюда приезжаю... в этот день, с сыном повидаться...
Он уронил голову на грудь и начал говорить ласково, тихо: "Сергунчик, вот и папка твой, ты прости..."
И чудилось мне, будто не ночная птица кричит жалобно, а детский голос в ответ баюкает: "Ничего, папка, ты не плачь, не плачь, все пройдет, папка..." Мелькнуло, будто, что-то у лица, задело, словно крылом, вздохнули деревья: "Ничего, папка, ничего-о-о..."
Утром Арсений Николаевич ушел, кивнув угрюмо на прощание, словно сожалея о расплеснутой, высказанной чужому боли.
Засобирался и я. Снял с закидушек несколько крупных налимов, сложил со снастями в мокрый рюкзак. Зашагал по скользкой тропе, а вскоре и на песчаную дорогу вышел. Проходила она по сосновым буграм, по веселому чистому лесу.
Включил приемник, лежавший в нагрудном кармане. Передавали "Времена года" Чайковского, месяц октябрь. Печальная строгая мелодия вплелась естественно в шелест дождя, в далекий плач кукушки. Лес парил... Стволы берез, сосен сочились терпкой влагой, от которой в бору пронзительно веяло свежестью. Мелодия вздыхала вместе с ветром, была тихой, как раздумье, и резало, резало до слез где-то в груди от этой страшной по красоте музыки. И слышалось мне в ее угасании: "Ничего, папка, ничего-о-о".
