Баюшко
В деревне Обметово Липянского сельсовета жили мужик Авдей и баба Василиса. Не бездетные, как это в сказках бывает, а, наоборот – в одну из зим сразу тройню баба родила. Кроме того, еще годовалая девка и старшенькие – двойня по полатям уж скакали, как лешачонки.
Летом семья жила ладно, от колхозной работы Авдей не отлынивал и всегда при трудоднях был, но к зиме на мужика находило. Мог бы и дома сидеть да валенки подшивать всей деревне, но у него в голове круженье случалось: «Не хочу чужие запятники лизать, желаю искусством, от дедов-прадедов передавшимся, блеснуть пред миром православным». Собирал котомку - инструменты всякие да горбушку хлеба с десятком яичек - и уходил по деревням пимокатничать.
Без мужика Василисе беда. Нянька одна, а робенков много. Один уросит, а остальные не отстают. Да старшие-то с полатей просят: «Мамка, исьти…»
Что делать – баба не знает.
Все ж придумала – ум-то у нее короток, да недоговаривают, что все по ее получается. Сшила куклу тряпичную (а кто-то сказывал, из глины слепила; другие, из теста – всяко могут наплести, но, истинный крест! – из ремков смастерила)…
Вечером уложит Василиса «стадо лешачье» на полати. А в ногах у лешачонков Баюшко садится да и начинает сказку сказывать. Про то, например, что на миру и смерти не надо бояться, как Опенку…
Опенок и Обабок
На краю вырубленного леса - пенек, а вокруг него березки выросли. Вслед за деревцами стали грибы обживать березничек.
Под одной белоствольной обабок вырос. Пузатенький, крепенький. Шляпа набекрень чуть, а по цвету серая. Чтоб от грибников таиться.
В пору бабьего лета, когда туманы да морось окропили вырубку, на пеньке вырос опенок. Тощий, кривоногий. Шляпа и вовсе несуразна – по макушке серая, а по краям желтая. Да еще и в крапинку – будто веснушки в насмешку осени.
Обабок такому соседству не обрадовался и стал пенять Опенку:
– Выставился, как на показ… Грибников-то и наманишь на меня.
Опенок смеется:
– Да какие грибники в таком березничке малом?
Обабок недоволен, но тут ветерок подул и стал с березок листья сбивать.
– Ой, березоньки, на меня листочков… На меня… Чтоб невидим стал…
– Так ты и так невидим… – не понимает Опенок просьб Обабка и уже сам Ветерок просит посильней дуть.
Ветерок просьбе Опенка обрадовался. Взвихрился и с березок почти все листья сорвал да на Обабка сбросил.
Один листочек спланировал к ногам Опенка, а на нем посланьице от Березки: «Веселому дружочку – счастья на пенечке».
– И тебе, Березка, расти большой…
Обабок листву раздвинул. Щелка получилась, чтоб на белый свет глядеть. Дружбе Опенка и Березки завидует:
– Вот погодите, придет Грибник...
Пришел Грибник. Увидал ухаря-Опенка. Корзину поставил под березку прямо на Обабка. Так, что у того ножка чуть не подломилась, а шляпка еще больше наклонилась.
Грибник срезать гриб не стал, а фотоаппарат вытащил. Стал Опенка фотографировать. И так его снимет, и эдак. Да еще и приговаривает, восхищаясь:
– Какой чудный Опенок! Какой развеселый да озорной… – А сам щелк да щелк затвором.
Затем Грибник фотоаппарат убрал. Корзинку подхватил. При этом шляпу Обабка на другую сторону свернул так, что в пузатом корешке гриба хрустнуло что-то. И ушел…
Опенок радуется: тому, что Грибника удивил; тому, что солнце еще пригревало; тому, что березка ему улыбалась. А больше всего тому, что с пенька ему далеко видать. На лугу за вырубкой лиса охотится на мышей. Кабаны всей семьей на водопой идут к реке…
Прошло несколько дней. Вырос Опенок, состарился Обабок. Налетел Ветерок и стал разбрасывать Опенок свои споры – семена такие у грибов – в разные стороны. Обабок под листвой просидел до поздней осени, так и не увидев мир, что его окружал…
Прошел год.
Под березкой Обабок-сын сквозь листву пробился. Крепенький, пузатенький. Сразу же ныть стал, что всем виден, всем на зависть растет.
На пеньке стая опенков высыпала. Маленькие с золотистыми головками. Веснушатые. Будто в танце сошлись на круглой сцене. А музыкой им шум ветра, шелест листьев и стрекотанье не признающих осень кузнечиков.
И у людей так же: кто-то на пеньке, кто-то под березкой свое счастье ищет…
