Андрей Пигалин
Дверь в приемный покой открылась, и дежурный врач не сразу обратил на входящего внимание. Вроде ничего особенного: бомж, каких бывает, обращается по нескольку в день. Но было что-то, что сразу приковало. То ли походка его, то ли какая-то безысходность в жестах, движениях. Вы знаете, как она выглядит? О, это сложный микс из непростых ощущений, где смешаны и смирение перед навалившейся бедой, и безучастность к своей судьбе, и, разумеется, мольба о спасении. Продолжая писать «на автомате», доктор внутренне попытался понять, что же было в том бомже странного. Но ничего в голову не лезло.
– Владимир Анатольевич, – удивленно позвала медсестра, – смотрите!
Врач поднял глаза на гостя – ничего особенного. Перевел взгляд на сестру: та смотрела куда-то вниз, на ноги мужчины. Пришлось подняться из-за стола. Дежурный травматолог встал, глянул и тут же понял, что его беспокоило. Бомж, опираясь на две палки-клюшки, стоял на вывернутых наружу стопах.
– Жесть, – только и протянула в удивлении медсестра, – впервые такое вижу, сколько работаю. Ты откуда, чудо? Бомж, одетый в рваную линялую куртку, грязные, непонятного цвета штаны, стоял и молчал.
Первую минуту молчали все, кто его окружал. Такого еще никто не видел. Если бы не клюшки, на которые он опирался, мужчина не мог бы ходить в принципе. Стопы его, обутые в некогда черные, высокие бурки «прощай, молодость», как бы жили своей жизнью, отдельно от ног. В этой позе бомж напоминал большого лягушонка, только не смешного, а грустного.
Перестав записывать, врач встал, обошел стол и, удивленно подняв брови, только и произнес:
– Значит так, Светлана. Давайте его для начала в санпропускник, раздевайте, отмывайте и что-нибудь дайте из одежды. Потом – лабораторию сюда: пусть анализы возьмут. Затем рентген костей голеней с голеностопными суставами, и оформляйте историю болезни.
Буквально через час мытарства бомжа прекратились: отмытый, переодетый в старое, когда-то кем-то ношенное, но стираное белье, он был уложен на каталку и с подтвержденным по рентгену диагнозом «Посттравматический остеомиелит» был госпитализирован.
История его жизни не была выдающейся и совпадала с многими судьбами людей середины девяностых. Тех, кто не смог противостоять искушениям новой жизни в новой стране. Тех, кто, оставшись без работы, спивался и в конце концов остался без крыши над головой.
Неплохой тренер по спортивной гимнастике, мастер спорта, обожавший футбол, смолоду был подтянут, прокачан – словом, интересен собой.
В начале семидесятых, демобилизовавшись из армии, Петрович пришел в спортшколу по гимнастике. Устроился тренером. В этот же год осенью набрал свою первую группу мальчиков, через год – еще одну. Втянулся. Многие женщины заглядывались на красавца-брюнета, однако он не торопился с женитьбой, все откладывал. В конце семидесятых, на волне повального увлечения, занимался карате, но так, в охотку, как, в общемто, и вся страна. Все время не терял связь с футбольной командой, с которой даже умудрялся играть и выигрывать. Для всех стало неожиданностью, когда Петрович стал еще и мастером спорта по футболу. Женился он по советским меркам поздно, в сорок четыре. Жена-красавица, отдельная квартира, казалось, ну чего тебе еще надо? Только вот с рождением детей что-то не клеилось: то ли Петрович был тому виной, то ли его вторая половина – да и какая сейчас разница!
Только вот уже через несколько лет такой жизни Петровичу стало тягостно. Для того чтоб както отвлечься, он стал подрабатывать в продуктовом магазине грузчиком. Здоровья, казалось, вагон, и разгрузить машину-другую вечером для него было вполне посильной нагрузкой. В магазине его заметили: ну, как не заметить пышущего здоровьем вполне еще молодого мужика, безотказно хватавшегося за любую работу. Его коллеги по магазину – грузчики на такие «подвиги» были способны не всегда: то с бодуна, а то и уже остограмившиеся. Петрович на них не обижался, только улыбался и шел разгружать машину. Единственное, что по-настоящему доставляло ему угрызения совести, это случайные встречи с воспитанниками или их родителями. Если у первых он был в непререкаемом авторитете и мог просто на приветствие кивнуть, то со вторыми встречаться совсем не хотелось.
Однако прошло какое-то время, и этот «острый угол» сгладился сам собой. Пару раз помог достать финский сервелат и рижские шпроты – и его «вечерняя профессия» из разряда «стыдных» трансформировалась в «очень полезную». О, как жизнь повернулась! Вот тут бы ему оглядеться, подумать о жизни. Страна уже ломалась: то ускоряясь, то перестраиваясь, все никак не могла остановиться от болезненных реформ. Петрович понемногу стал увлекаться водочкой. Нет, он не был запойным, но раз, редко два, мог вечером выпить. Дома отношения тоже стали разлаживаться, они не то чтобы охладели друг к другу, а вообще отдалились, «почужели», как говорил он. Словно и не было той обжигающей страсти и нежной любви.
Где-то еще через год жена заявила о разводе и, не дожидаясь суда, выставила Петровича на улицу. Пришлось вернуться в старую родительскую квартиру. Отца к тому времени в живых уже не было. Старая мама его не ругала, она часто болела и тоже прожила недолго: рак забрал и ее. Петрович остался один. Он продолжал тренировать группу мальчишек, а осенью набрал еще одну группу маленьких, семилеток. В начале девяностых, с развалом Союза, спорт в стране стал хиреть буквально на глазах, доходы от тренерской работы упали настолько, что Петрович, не думая, распустил обе группы и уволился. Постылая жизнь одинокого, никому не нужного мужика буквально истязала душу. Дальше все покатилось по известному сценарию: он стал чаще пить. Теперь уже не от безделья, а от безнадеги. Потом, с началом приватизации, все рухнуло настолько стремительно, что Петрович даже ничего не понял. Ему бы остановиться, но он продолжал пить с какой-то фатальной тупостью. Из магазина его давно поперли – кому нужен спивающийся грузчик с трясущимися поутру руками и мутными глазами. Петрович стал вспыльчив и обидчив. На замечания грубил, то и дело лез в драку.
В периоды просветления мыкался по окрестным магазинам, заходил на рынок, хватаясь за разгрузку-погрузку всего, что угодно, как за единственно возможный источник заработка. Родительскую квартиру Петрович уже и не помнил, как продал за бесценок, а вырученные деньги благополучно пропил. Дальнейшая жизнь катилась под откос: спал где придется, ел непонятно что. Словом, доживал то, что Господь еще не отобрал. В одну из зим середины девяностых его, ставшего уже бомжом, здорово отмудохали конкуренты «по цеху»: били всерьез, намереваясь искалечить. Арматурой перебили ноги в лодыжках, отбили легкие и почки так, что Петрович пару дней мочился и харкал кровью. Он бы умер на помойке, если бы не сторож с рынка. Узнав в нем бывшего грузчика, тот сжалился и разрешил с неделю пожить в старом подвале на картонках, возле труб горячего отопления. Носил ему воду и хлеб. Отлежавшись, Петрович пробовал вставать. Поначалу резкая боль в обеих ногах не дала ему это сделать. Он долго лежал, собираясь с силами, затем встал. Ноги дрожали, сил было мало. Но очень хотелось в туалет, а валить под себя Петрович был еще не готов. Тусклое освещение както разгоняло свет в подвале, в углу стояло старое, мятое цинковое ведро. В него-то и ходил Петрович все дни, с трудом волоча ноги по грязному бетону. В один из дней пришел сторож. Окинув взглядом лежку и морща нос от запахов, плохо скрывая брезгливость, сказал:
– Вот, значится, притащил пару «клюшек» тебе. С ними ходить сподручнее будет. Костылей не нашел. Давай-ка на свет Божий выбирайся. Тебе в больницу надо. Потихоньку дойдешь. Не спеши, главное. Больше я тебе помочь не смогу. В подвал завтра товар сгружать будут. Сегодня убираться здесь надо.
– Спасибо, Саша, – разбитыми губами промямлил Петрович, пробуя опереться на ноги. – Спасибо, не дал сдохнуть.
Сторож помог преодолеть несколько ступенек вверх.
В глаза било белым. Всюду лежал снег. Свежий, непорочный, он как чистый лист бумаги лежал перед Петровичем. И тому предстояло сделать шаг. Это как начать писать слово. Это надо сделать точно так же, как ручкой, отступя от края. И Петрович сделал первый шаг в этот чистый лист, отступя от края.
Он стоял, опираясь не на стопы, а на кости голеней, что были лишь прикрыты грязными обоссанными штанами и старыми драными бурками. Опираясь на клюшки, он брел по просыпающемуся городу, боясь лишь одного: упасть! Подняться ему уже никто не поможет. Он будет обречен. Поэтому идти надо медленно.
Бомж шел по первому снегу, оставляя за собой странный след, больше похожий на лыжню. Он шел, тупо упираясь в мерзлую землю и палками, и култышками. Стоял, отдыхал и снова шел. Шел, порой почти не понимая, куда идет. Лишь завидев очертания областной травматологии, понял, что сегодня он не умрет…
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике
