Андрей ПИГАЛИН
Грязный снег на обочинах походил на большие завалы подтаявшего сахара: такой же хрупкий и ноздреватый, даже на взгляд тяжелый. Серо-коричневая блестящая, словно глазурованная, наледь, что уже подтаяла, была прорезана кривыми ручейками с мутной талой водой и противно хрустела под ногами. Большущие лужи, в которые собиралась эта вода, таили в себе немалую опасность для пешехода: случайно наступивший туда мог запросто черпануть своей невысокой обувкой. Вторая угроза – ледяное дно лужи, на котором можно поскользнуться и запросто шлепнуться.Но все равно это уже была Ее Величество Весна. Ранние дожди, часто случающиеся в конце марта – начале апреля, с их переменчивым характером иногда подбрасывают сюрпризы в виде внезапного перехода на снег и слабый минус. Однако это уже ничуть не вызывает хандры, подобной той, что настигает нас поздней осенью. Мы ругаемся на мерзкую погоду, но незлобиво, скорее от того, что не сбывается все и сразу, от того, что истосковались по первой свежей траве, первым желтым огонькам цветов мать-и-мачехи на проталинках, которые еще с детства называем одуванчиками. Нам хочется быстрее избавиться от непонятной демисезонной одежды. Для многих эта демисезонность – как некая досадная причуда природы, больше похожая на пробник следующего сезона.
Днями, бывает, солнышко настолько разбалуется, что начинает припекать чуть ли не по-летнему. В такие часы в офисах, окна которых выходят на юг, становится так жарко и невыносимо, что люди с радостью открывают створки настежь, запуская прозрачную свежесть уличного гомона и беспокойные чириканья воробьиной шпаны. Словом, здравствуй, долгожданная весна!
А вот Настя, молодая мама, с утра была в настоящей запаре: ее четырехлетняя Маруся с утра капризничала. Для Насти это означало одно: садик сегодня был под угрозой.
Садик, который невероятно трудно достался им, был настоящим чудом. Как оказалось, чудо имело еще немаленький «хвостик»: совершенно случайно Насте предложили поменяться местами в детских садиках. И тот, на который менялась Настя, был в соседнем дворе. Ведь бывает же так: ждешь-ждешь его, это чудо, а оно все никак не случается. А тут и садик дали, и сразу же обмен предложили! Те, кто это не знает, не поймут. Два чуда сразу – такого за жизнь, бывает, не дождешься! Но и платить иногда за такие житейские бонусы приходится тоже большой ценой.
Дочка сегодня, как на грех, не хотела вставать, хныкала. Настя нахмурилась, прижалась губами ко лбу Маруси – температуры не было.
– Доча, не тяни время. Мы можем опоздать. В садик идти все равно придется.
Доча была другого мнения и выразила она его зарывшись головой в одеяло.
– Маруся, вставать все равно придется!
В ответ – мычание. Настя, выждав еще пару минут, подошла и присела на кроватку. Поборов в себе нарождающееся раздражение, с улыбкой сказала:
– Дочь, давай договоримся. Я тебя заберу из садика сразу же после обеда. Скоро мы с тобой будем спать подольше, потому что садик у нас будет совсем рядышком. А сейчас помоги маме, вставай. Нам ведь еще зубки почистить надо, умыться. Вон, Симба уже умылся и тебя на завтрак ждет.
– Ни хацю в садик! – пошла в последнюю атаку Маруся, высунув из-под одеяла нос.
– Маруся, ну как ты можешь так говорить? Ты же взрослая девочка. А все взрослые ходят на работу. Твоя работа – ходить в садик. Ну, давай, вставай!
Дочь нехотя откинула одеяло и села, состроив недовольную гримасу. Настя протянула руку:
– Пойдем умываться.
Маруся капризно дернула плечом, что-то недовольно пробубнила, растрепанная и набыченная пошла в ванную.
Позавтракав под мультики, начали одеваться. Симба – годовалый дымчатый, как совенок, красавец-кот, дремал в прихожей, разрешая хозяйкам не замечать его. Его плотно покормили, и скакать по квартире, на ходу выдумывая себе игры, пока не хотелось.
А на улице было сыро. С самого утра шел мелкий весенний дождик. Пришлось раскрыть зонт.
– Скользко. Держи маму за руку, Маруся, – Настя, поправив сумку на плече, протянула ладонь.
До садика нужно было ехать. На залитой талой водой остановке простояли недолго, почти сразу подошла маршрутка. Чтобы дочка не уснула, Настя начала ей рассказывать, что через день-два они уже ездить не будут, а будут ходить в другой садик, что в соседнем дворе, и по пути Маруся даже сможет чуточку покачаться на качельках. Потом начали повторять счет на пальчиках и так увлеклись, что чуть не проехали свою остановку.
Выбрались из маршрутки и снова очутились в воде. Вода была повсюду. Хмурое весеннее небо потихоньку развеивалось, и сквозь низкие облака то и дело стало выглядывать любопытное солнышко. Дождь закончился, и на том спасибо. Шлепать по щиколотку в воде – занятие невеселое, если ты не ребенок. Иногда Насте приходилось брать Марусю на руки и перепрыгивать на сомнительные островки наледи, рискуя поскользнуться и неслабо так навернуться. Было очень неудобно: мешал раскрытый зонт и постоянно съезжающая с плеча сумочка.
– Мы с тобой как олени прыгаем: я – олениха, а ты – мой олененок, – вымученно выдавила Настя через пару минут. Руки уже ныли. Марусе же это сравнение очень понравилось, и девочка тут же включилась в игру.
– Мама, смотри, я тоже могу прыгать! – закричала она и, чуть разбежавшись, перепрыгнула маленькую лужу.
– Дочь, я очень прошу, не отпускай мою ручку. Ладно? Маме одной страшно, а с тобой мне надежнее.
– Хорошо, мамочка. Только впереди мы не сможем прыгнуть.
И точно, оленье счастье закончилось быстро. Часть тротуара перед перекрестком потонула в гигантской луже, метров в пять длиной. Пришлось выходить на проезжую часть и топать вдоль бордюра. Надсадно завывал, отъезжая от остановки, троллейбус. Мама и дочь, пропуская его, невольно шагнули порознь: мама назад, а дочь вперед. Настя остановилась, опасливо повернулась назад, ожидая любое движение, которое могло бы представлять угрозу. Позади где-то далеко ехала маршрутка. Что ж, лужу можно было переходить спокойно…
Маруся, оказавшись посреди разливанного моря-половодья одна, поначалу ошарашенно оглянулась, отыскивая взглядом маму, и, заметив ее, восторженно шагнула вперед. Ноги в красивых розовых сапожках с красными тесемками не почувствовали опоры, но шаг уже был сделан и обратного хода для маленькой девочки уже не существовало. Грязная талая вода охотно расступилась своей податливой коричневой плотью и приняла в себя девочку. Сразу. Всю. Маруся даже не вскрикнула, лишь громкий всплеск ударивших по воде ручек заставил Настю повернуться.
Дочки нигде не было.
Ощущение будто под дых дали! Аж в глазах потемнело! Настя, судорожно сглотнув, дернулась вперед, чувствуя, что дочь может быть лишь где-то там. Происходит что-то нелепое, несмешное, пугающее. Женщина в отчаянии закричала. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, на поверхности бездонной лужи появилась розовая шапочка Маруси и как речной буй закачалась в грязной с разводами воде, указывая на страшное место.
Настя, задыхаясь от своего сумасшедшего крика, упала на колени и тут же сунула руки в воду, под шапочку. Боже, дочки там не было! Настя, чувствуя, что еще вот-вот и потеряет сознание от невыносимой внутренней боли, легла в лужу и, сунув руку в яму, начала судорожно шарить. Нащупав капюшон куртки, что было сил потянула. Вдруг рядом с ней плюхнулся кто-то еще. Времени и сил смотреть на этого кого-то не было, но чужая рука, твердо и настойчиво перехватила капюшон дочкиной куртки и рывком потянула вверх. Ох и неохотно выходила дочь из этого водяного омута. Появилась голова с прилипшими к лицу грязными от воды волосами… Маруся не дышала, глаза были закрыты. Вытащить девочку не удавалось, чувствовалось, что ноги ее зацепились за что-то.
Мужчина лет пятидесяти в красивом костюме и куртке стоял на коленях в луже рядом с Настей и тянул девочку. Женщина, поворачиваясь к нему, краем глаза заметила остановившуюся на противоположной стороне улицы машину с открытой настежь дверью. Позади, визжа и нагоняя волну, тормозил троллейбус. Двери его открылись. К ним уже бежали люди.
– Ты держи ее над водой! – кричал незнакомец. – Я попробую нырнуть. Только не опускай, прошу тебя!
С этими словами он глубоко вдохнул и с головой нырнул в страшный омут, который не хотел отпускать свою случайную добычу.
От холодной воды резко сдавило грудь, но мужчина не сдавался. Обхватив тело девочки руками, перебирая, он уходил под воду все глубже и глубже, пока не нащупал сапожки и холоднющую, с участками льда, крышку-решетку, стоявшую косо на боку. Тесемка на детском сапожке попала в прорезь решетки, поэтому и девочку вытащить было невозможно. Воздуха уже не хватало, в висках начинали стучать молоты. Слабеющими пальцами он потянул тесемку вдоль прорези и высвободил детскую ножку. Однако сил выбираться самому уже не было.
Не хватало воздуха, но сдаваться было нельзя. Он попробовал упереться руками в стенки люка и буквально на остатках сознания почувствовал, как чьи-то сильные руки ухватили за пояс и рывком потянули из этой смертельной черноты. В глазах полыхнуло яркой вспышкой – после пары минут в холодной темноте пасмурное весеннее небо резануло по зрительным рецепторам. Господи, он мог наконец-то вздохнуть! Вздохнуть полной грудью! Двое мужчин, выдернувших его из колодца, стояли на коленях в воде и придерживали его, не отпуская, словно еще боясь, что он может утонуть.
– Ты как, мужик? – хрипло спросил один из них, примерно его возраста, – живой?
Второй, молодой парень лет двадцати, тоже часто дыша, вопросительно смотрел на него.
– Все нормально, мужики, спасибо.
Повернувшись на бок, еще слабый, отыскал глазами девочку с мамой. Настя сидела в луже, уставившись на суету вокруг дочери. На дороге творилось что-то невообразимое. Девочку, перебросив через колено, какой-то мужчина начинал реанимировать. Маруся, лежащая вниз лицом, с каждым толчком безвольно дергалась как сломанная кукла, потом вдруг закашлялась, захрипела, но дышать не начала. Ее сразу положили спиной на асфальт, и тот же мужчина быстро, нагнувшись к ее личику, зажав носик пальцами, несколько раз изо рта в рот выдохнул Марусе свой воздух. Будто бы обняв малышку обеими руками сверху и снизу, мужчина бережно, но уверенно сдавил грудь девочки несколько раз. Дочка снова закашлялась, изо рта ее, пузырясь, потекла грязная вода вперемешку со слюнями.
Девочка медленно открыла глаза и, сонно поведя ими, словно недовольная тем, что рано разбудили, заревела. Сначала как бы с неохотой, слабенько, и затем уже в голос, на всю катушку.
– Ну, слава Богу! – раздалось рядом. Кто-то захлопал. Тут же народ радостно загомонил.
Настя, словно очнувшись ото сна, вскочила и бросилась к Марусе, отталкивая прохожих. Бросилась на колени, обхватила дочку и, вторя той, тоже заревела в голос. В этом реве было все: и обида на дочь, едва не ушедшую от нее навсегда, и обида на себя за то, что не уследила и не уберегла, обида на эту весну, что чуть не забрала ее единственную кровиночку, ее Марусеньку, ее солнышко. Ей наплевать было на весь мир, на только что спасших дочь чужих людей и даже на этот, оказавшийся открытым злосчастный колодец ливневки. Настин мир был восстановлен, и какая была заплачена цена, сейчас не интересовало, пусть даже она была неимоверно высока. Она ревела и исступленно целовала ее в лицо, волосы, ручки, курточку.
…Отдышавшись, мужчина поднялся и подошел к Насте. С него струйками стекала вода, дорогой костюм был похож на нелепые обноски. Присел, еще тяжело дыша, дрожащей рукой со лба откинул грязные сосульки волос, приобнял Марусю. Настя дернулась, почувствовав чужого, сильнее прижала плачущую дочку к себе.
– Да не бойся, – мужчина, еще отплевываясь от воды, усмехнулся, – я сапог достал. Давай-ка...
Не спрашивая маму, он бережно, снял с ноги Маруси шерстяной носок, отжал его и, вытряхнув сапожок, аккуратно надел его на маленькую ножку.
Мужчину уже начинала трясти дрожь – холодная вода делала свое дело. Он чуть постоял над ними, откашлялся и, сгорбившись, побрел к своей машине, оставшейся на другой стороне дороги. Никто не кинулся вслед, киношно раскинув руки и предлагая помощь. Мужчина, сгорбившись и от этого словно став намного меньше, обошел толпу зевак.
Так оно в жизни и происходит: никого не интересует судьба тех, кто только что, рискуя собственной жизнью, по наитию, не по призыву или просьбе, спас жизнь другую. Так бросаются в огонь или в воду, спасая чью-то живую душу, ничего не прося взамен. И неважно в тот момент, чья это душа: человеческая или животного. Важно то, что сострадание в таких людях в такие моменты резко перевешивает страх собственной смерти…
Вдалеке уже слышался вой сирены. Скорая спешила к месту случившейся драмы, едва не закончившейся трагедией. Люди, теряя интерес, стали расходиться. Троллейбус тронулся, по неуклюжей дуге медленно объезжая толпу. Подъехавшие сотрудники ДПС активно разруливали пробку.
Настя с Марусей на руках уселась в скорую, и машина, быстро набирая скорость, под кваканье сирены, распугивая встречные и попутные автомобили, понеслась от страшного места подальше.
Мужчина сел на водительское сиденье, захлопнул дверь. Ключ зажигания, оказывается, был в замке. Он посмотрел на него, на грязную, с текущими талыми потоками улицу. Лобовое стекло было мутным, в разводах от брызг, которые помаленьку прорезали струйки продолжавшего идти весеннего дождика. Солнышко по-прежнему из-за туч светило неярко, но все же уверенно. Весна медленно, но верно набирала свой ход. Весна – пора пробуждения, пора, когда жизнь, как высшее проявление сущности, не должна быть прервана ничем. И уж тем более каким-то нелепым образом.
