Андрей Пигалин, руководитель сосудистого центра Марий Эл
Вторая половина октября сорок четвертого в Прибалтике была еще достаточно теплой. Осень в Латвии будто дразнила: внезапные вспышки ускользающего, но еще пока теплого солнышка манили понежиться и помечтать о чем-то совершенно несерьезном, дурацком. Ну не для войны такая погода!Привыкшим в стылой осенней русской распутице солдатам такая погода казалась «кривой», непонятной. Катящаяся на запад лавина наступающих войск перешла границу и уже занимала сопредельные с Советским Союзом страны. Предстояло освободить ставшую советской перед самой войной Прибалтику. Ударные силы правого крыла Первого Прибалтийского фронта нанесли удар юго-восточнее Риги и, пройдя через леса и заболоченные низменности, овладели городом Балдоне.
Бывший курортом со своими слабосероводородными источниками город имел свой замок, еще достаточно новый, построенный чуть более сорока лет назад, – Белый дворец. До войны в нем был детский дом, затем он побыл санаторием. Шла завершающая фаза Рижской операции. Но немцы не собирались так просто отдавать этот городок, они спешно перебросили из соседней Эстонии две дивизии и предприняли отчаянные усилия вернуться на утраченные рубежи. Мощные контратаки свежих сил грозили серьезными неприятностями. На передовой наступила вынужденная остановка, прежними силами лезть – только людей положишь. Надо было перегруппироваться. Передышку использовали кто как мог.
Белый дворец отдали под военно-полевой хирургический госпиталь. С передовой тащили раненых десятками. Медсанбаты работали без продыху второй день. Госпиталь развертывали «с колес», оборудование и лекарственные запасы поспевали не вовремя. Развернули перевязочную, операционную, кроватей не было, но легкораненые и солдаты хозвзвода под бдительным присмотром пожилого усатого старшины уже решали эту проблему. Во дворе, судя по мату, визгу пил и стуку топоров, из подсобного материала мастерились нары, которые тут же затаскивали в помещения Белого дворца. К вечеру подкатила полевая кухня, ждали лишь обоз с продуктами: тот, слава Богу, появился к ночи.
Почти вслед за ним к центральному входу подкатил «Виллис».
– Начальника госпиталя! – раздалось снизу от караульного, и тотчас команда полетела по коридорам.
Минут через пять к «Виллису» спустился грузный, усталый человек в хирургическом халате, с закатанными по локоть рукавами. До января сорок третьего военное медицинское звание можно было увидеть на петлицах. Весь сорок третий, с введением погон, воюющая армия отвыкала от прежней формы и училась новым, упрощенным медицинским званиям.
– Подойдите, товарищ военврач, – раздалось из «Виллиса», – представьтесь.
Военврач подошел ближе к машине. Открылась передняя дверь, и пружинисто вышел поджарый майор. По фуражке с синим верхом и малиновому околышу было понятно, что приехал представитель НКВД.
– Начальник военно-полевого хирургического госпиталя, подполковник медицинской службы… – начал было докладывать врач, но не договорил.
– Вот что, подполковник, – нетерпеливо прервал майор, – тут такое дело. Задание особой важности. На днях на наш фронт прибыла бригада из Главного военно-санитарного управления Красной Армии. В ее составе – ведущие ученые-врачи во главе с главным хирургом армии, генералом Бурденко. Проводятся полевые испытания нового лекарства. Твой госпиталь выбран одним из нескольких, где будет применен препарат. Для этого в штат твоего госпиталя временно будет введен специалист из состава выездной научно-врачебной бригады. Обеспечь его довольствием и местом отдыха. Все вопросы обсудите лично. Режима повышенной секретности не предусмотрено, но и болтать об этом тоже не надо. Вопросы?
– Вопросов к вам, товарищ майор, нет. Мы будем рады любой помощи. Раненых вон сколько! «Тяжелых» – с треть, наверное.
– Вот и договорились, подполковник, – снова прервал врача майор и махнул кому-то в салон, – выходите, товарищ ученый.
Открылась задняя дверь, и из машины вышел мужчина средних лет. Старое, но чистое длинное серое пальто, шляпа. Худое открытое лицо, внимательные глаза и тонкие губы выдавали человека интеллектуального труда.
– Здравствуйте, – мягко, не по-военному, поздоровался он, протягивая руку. – Меня зовут Анатолий Николаевич. Я старший научный сотрудник из… Тут он замешкался и вопросительно посмотрел на НКВДшника. Однако тот просто пожал плечами и отошел в сторону, закурил, наблюдая со стороны.
Создалась неловкая пауза, но выручил военврач.
– Здравствуйте, – улыбнулся он в ответ, пожимая протянутую для приветствия руку. – Подполковник Иванов. Только дальше не смейтесь, коллега.
– Не понимаю? Над чем?
– Зовут меня Иван Иванович. Так уж получилось. Я – пятый Иван в роду. У нас традиция: старшего сына в семье называть Иваном.
Рассмеялись все трое. Напряжение и неловкая пауза растаяли.
– Товарищ ученый, забирайте ваше имущество из машины. Вы поступаете в веденье товарища Ивана Пятого! – с улыбкой проговорил энкавэдэшный майор, открывая заднюю дверь «Виллиса».
Ученый бережно, придерживая обеими руками, достал откуда-то с заднего сиденья объемистый ящик, поставил на землю, затем – еще один, потом еще. Последним ученый извлек свой небольшой чемодан. Три деревянных, окрашенных зеленой краской ящика стояли на земле.
«Виллис» уехал. Подошел старшина.
– Вот что, старшина, – попросил начальник госпиталя, – дай пару солдат, пусть бойцы поднимут ящики ко мне.
– Товарищ старшина, – тут же вмешался ученый, – только прошу, со всей осторожностью, там уникальный препарат! Упакован в стекло. Пожалуйста, не разбейте!
– Товарищ ученый, – широко улыбнувшись в усы, начал старшина, – не беспокойтеся, подымем в лучшем виде.
Начальник госпиталя повернулся к коллеге и приглашающим жестом показал на лестницу. Врачи, по-дружески болтая, стали подниматься по ступенькам. Госпиталь, размещенный в стенах Белого дворца, готовился к новой эпохе.
Кабинет, в котором разместился начальник госпиталя, был небольшим, стол, старый диван, такой же старый, кособокий книжный шкаф и пара стульев.
– Разместитесь у меня, коллега, – открывая ключом дверь, пыхтел военврач. Толкнув старую, крашенную белой краской дверь, зашел сам и начал прикидывать: – Подвинем шкаф сюда, а стол тогда пододвинем сюда. А вот здесь попросим установить топчан, и почти как в гостинице будет!
– Замечательно! Надеюсь, не стесню вас.
– Пустое. Теперь давайте о деле, Анатолий Николаевич.
– Разумеется. Вы не против, если я буду обращаться к вам не по-военному, а по имени-отчеству?
– Я настаиваю на этом!
– Итак, уважаемый Иван Иванович, как вы уже слышали, на Первый Прибалтийский прибыла бригада из Главного военно-санитарного управления Красной, извиняюсь, уже Советской
Армии под руководством самого Бурденко. В состав бригады по поручению включена ученая группа. Нас трое, руководитель группы – профессор Ермольева Зинаида Виссарионовна, она, кстати, и другой наш коллега разъехались по таким же госпиталям с партиями нового лекарства. Задача у нас архиважная – клинические испытания первого отечественного препарата для лечения инфекции ран из группы антибиотиков. Если вы слышали об открытии Александром Флемингом препарата пенициллин, то понимаете, о чем речь.
– Да, перед войной я читал об открытии пенициллина, – живо включился в обсуждение военврач. – Кажется, только в тридцать восьмом удалось получить его чистую и стойкую форму.
– Совершенно верно. Этот препарат произвел революцию в лечении различных инфекций! Союзники не особо торопятся поставлять его с ленд-лизом. Поэтому в разработку этого препарата включились и мы, ученые. Первые испытания проводились во время боев в Сталинграде. Я тоже был на том выезде. Мы тогда вместе с Зинаидой Виссарионовной приехали в полевой госпиталь. Нам дали палату в 25 человек. Вы не поверите, это была палата для обреченных. Первым для испытания был выбран практически умирающий пациент – раненный в голень красноармеец. Осколочное ранение было ужасным, чтобы сохранить жизнь, была выполнена первичная ампутация ноги на уровне бедра. Но в раннем послеоперационном периоде началось нагноение раны, которое очень быстро прогрессировало. Наступил сепсис, общее заражение крови. Дни несчастного, несмотря на все усилия, были сочтены. И тогда мы ввели наш пенициллин. «Пенициллинум Крустозум». Его и назвали по аналогии – «Крустозин».
– И что же, коллега? Ну, не томите же!
– Вы знаете, Иван Иванович, – ученый улыбнулся и причмокнул губами, – уже на шестой день состояние умирающего солдата улучшилось, а посевы крови на микрофлору стали почти стерильными! Это говорит, что выведенный нами препарат победил страшнейшую инфекцию!
– А что с остальными двадцатью четырьмя ранеными было?
– Абсолютно все выжили. Сейчас же мы привезли на фронт партию Крустозина для широкого применения в полевых условиях, то есть практически на переднем крае.
Военврач в нетерпении встал, заходил по небольшому кабинету и, остановившись, выпалил:
– Вы не будете возражать, если я сейчас приглашу всех врачей госпиталя сюда, и вы еще раз расскажете им о вашем научном подвиге? Понимаете, коллега, очень важно врачам дать в руки современное оружие в борьбе с раневой инфекцией, а раненым мы дадим самое главное – надежду!
...
В кабинет начальника госпиталя набилось человек восемь. Это были разновозрастные люди, но всех объединяло отношение к своей работе. Здесь не было страстных человеколюбцев, здесь были профессионалы. Команду начальник госпиталя Иван Иванович подбирал тщательно, выпестовывал лично. Чистюля по жизни, совершенно не терпел человеческой гнили. При удобном случае от сомнительных личностей избавлялся. Очень здорово в этом плане ему помогал замполит управления госпиталями фронта: они были знакомыми еще по войне в Монголии. Столкнувшись с неразберихой и большими проблемами в обеспечении медицинским имуществом и лекарствами во время быстрых наступательных операций фронта, Иван Иванович как-то напросился на прием к своему высокопоставленному знакомцу и предложил давно витавшую в голове идею. Она была достаточно проста: тотчас, вслед за войсками, с каждого полка выделять по машине для перевозки оборудования и тяжелых раненых.
Свой автопарк был, мягко говоря, неполным, а возить на попутном транспорте, пусть прицепом, удобнее. А по обеспечению лекарствами пришлось ехать в военно-санитарное управление Первого Прибалтийского фронта. Доказывать он умел. И так, мало-помалу, его полевой подвижной хирургический госпиталь стал укрепляться ресурсами: и кадрами, и матчастью. Начальник аптеки вообще был уникальный человек. В населенных пунктах размером больше деревни, он умудрялся находить людей, делившихся запасами целебных трав, настоев. Даже в самые тяжелые времена госпиталь без лекарств не оставался.
– Не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны, – цитировал Иван Иванович строки из «Начал военно-полевой хирургии», автором которых был великий русский хирург Пирогов.
Сам Иван Пятый тоже был хирургом. Как это говорится, с большой буквы. Полноватый, грузный, у людей, не знавших его близко, вызывающий улыбку своей внешностью, он буквально преображался за операционным столом. Что-то неуловимо хищное появлялось в его движениях, порой настолько стремительное, что ассистенты не могли уловить, что он только что сделал рукой. Иногда, нечасто, Иван Иваныч, сам стоя на месте ассистента, хмыкал, предвидя неудачный хирургический прием молодого коллеги. Те, кто уже знал эту манеру, останавливались и спокойно обдумывали ситуацию. Ему импонировало то, что молодой хирург не лезет «сломя голову» и самостоятельно пытается отыскать оптимальное решение трудной клинической задачи. Из таких вот разумных, он и лепил «команду».
Военврачи слушали внимательно, не перебивая ученого. Лишь в конце один, вопросительно глянув на начальника госпиталя, задал вопрос:
– Товарищ ученый, на сколько человек имеется запас препарата?
– Знаете, коллега, – улыбнувшись, повернулся ученый, – по нашим расчетам, мы можем пролечить полным курсом, то есть в течение семи дней, порядка пятнадцати, ну, максимум восемнадцать пациентов.
– Скажите, уважаемый Анатолий Николаевич, – задумчиво глядя в окно, спросил начальник госпиталя, – в случае выраженной положительной динамики в состоянии пациента, мы можем сократить курс лечения этим препаратом, скажем, до пяти-шести дней?
– Иван Иванович, – развел руками ученый, – вы буквально с языка вопрос сняли. Мы сразу задумались, что можно ли сократить срок лечения или хотя бы вводимую за сутки дозу, если получен положительный клинический эффект от пенициллина. Зинаида Виссарионовна убеждена, что вопрос этот подлежит изучению.
– Я спрашиваю это лишь потому, – проговорил начальник госпиталя, поворачиваясь к собравшимся, – что сократив курс лечения, мы сможем к тем восемнадцати счастливцам добавить еще парочку.
– Давайте попробуем! – улыбнулся ученый и продолжил. – Добавлю, товарищи, что по госпиталям Первого Прибалтийского направлено несколько групп с партиями Крустозина-Пенициллина. Наша группа будет изучать действие препарата в дозе пятьсот лечебных единиц, вводимых через каждые шесть часов. Образцы посева крови и смывов из воспаленных ран на бактериальные возбудители будем отправлять в специальную передвижную лабораторию ежедневно.
Палату, по решению начальника госпиталя, выбрали с самыми «тяжелыми» пациентами. Первым, кому начали вводить пенициллин, был молодой солдат с проникающим осколочным ранением грудной клетки. Его оперировали, ушили поврежденное легкое, удалили осколок и установили дренажные трубки в плевральную полость, но началось заражение, и гной стал копиться в грудной клетке, грозя перекинуться на легочную ткань и расплавить пока еще здоровое легкое. Плевральную полость промывали каждый день, но за ночь гной вновь накапливался и закупоривал дренажную трубку. Вечером у пострадавшего поднималась температура, иногда были буквально сотрясающие все тело ознобы. В таких случаях раненый впадал в горячку, метался, стонал.
Вторым стал пожилой сержант-сапер. Ему здорово не повезло. Проникающее осколочное ранение брюшной полости с повреждением печени. Очень сильно кровило из перебитой доли. На операции долго не могли остановить кровотечение, пришлось прямо во время нее выполнять прямое переливание. Кое-как, с грехом пополам, удалось остановить кровь, подшив к поврежденной печени пряди сальника. В послеоперационном периоде мужественно боролись с нагноением в брюшной полости, то и дело вскрывая гнойные затеки. Сапер не жаловался, терпел. Только лишь один раз, на вчерашней перевязке попросил врача не мучать. Видать и у сверхстойких бывает какой-то предел.
Третьим, кому стали вводить пенициллин, был танкист. Как его, контуженного, доставали из горящей «тридцать четверки» было просто непонятно. Полубессознательного, товарищи едва оттащили от танка и положили на землю. Буквально через секунду по остановившейся после первого попадания машине бабахнул второй снаряд. Всех, кто был рядом, скосило так, что кусков было не собрать, а контуженному прилетел один единственный осколок в ногу. Правда, он перебил бедренную кость в нескольких местах. Ранение было тяжелым. Ногу путем неимоверных усилий удалось собрать из того крошева, что осталось от кости. Но развился остеомиелит и ситуация стала выходить из-под контроля, грозя неминуемой ампутацией.
Начали сразу с внутривенного вливания пенициллина всем троим. Также препарат растворяли в физиологическом растворе и вводили в дренажные трубки. На пару часов их перекрывали зажимами и снова открывали, давая стечь гнойному отделяемому в банку. У сапера через час после первого внутривенного вливания после введения начались беспорядочные подергивания мышц спины, груди и живота. Ему резко стало плохо: речь стала невнятной, появился озноб. Температура поднялась почти до 39 градусов. Сделали укол камфоры. Реакция продолжалась пару часов, затем раненый обильно пропотел, температура быстро упала и сапер уснул.
Весь коллектив госпиталя с нетерпением ждал положительного результата от терапии антибиотиком. Температура у солдата с проникающим ранением грудной клетки нормализовалась на третий день, по прошествии суток стала выравниваться температура у сапера и танкиста. Раненые стали оживать прямо на глазах. У всех появился аппетит. На пятый-шестой день лечения перестал выделяться гной по дренажным трубкам, у танкиста нога перестала краснеть и отекать, а рана перестала источать запах. Каждый день специально выделенная машина отвозила в бактериологическую лабораторию образцы крови и отделяемого из ран. И вот на седьмой день привезла результаты анализов: из крови ничего уже высеяно не было! Общее заражение крови, раневой сепсис, как называли его врачи, вылечен.
Иван Иванович срочно созвал весь коллектив врачей, сестер, и санитаров, собрались прямо в фойе, у входа.
– Товарищи! – глаза начальника госпиталя блестели, – Товарищи мои! Мне доставлена великая честь обратиться к вам с необыкновенным сообщением. Сегодня получены результаты посева крови раненых септицемией. Они, – голос его предательски задрожал, – стерильны! Это – наша победа!
– Ура-а-а!!! – взорвало госпиталь полтора десятка голосов.
Это был их триумф, это была их победа. Победа над смертью, которая приблизила и ту великую Победу, до которой оставалось еще чуть более полугода. Победа всех, кто встал грудью на защиту Родины, своего народа, тех, кто как мог, так и приближал ее своим трудом, своим подвигом.
Страна, ведущая освобождение мира от «коричневой чумы», наконец-таки получила один из главных видов вооружения, незаслуженно отодвинутого на второй план. Оружия, которое не убивало. Оружия, которое давало жизнь…
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике
