АВТОР: АНДРЕЙ ПИГАЛИН
Это произошло в самом начале девяностых годов, когда мы, студенты медицинского института, уже поднабравшиеся кое-какого теоретического опыта по внутренним болезням на кафедрах, начали делать первые практические шаги в больницах тогда еще города Горького, ставшего буквально на глазах Нижним Новгородом. Большинство из тех студентов, кто начал подрабатывать, жили в общагах. Прожить в общаге на одну стипендию, если тебе не помогают родители, было невозможно. В этом случае в те времена всегда выручало практическое здравоохранение. После третьего курса можно было устроиться подрабатывать медбратом, а до этого – лишь санитаром. Мне в этом плане повезло больше, чем друзьям по общаге. У меня после второго курса был «козырь в рукаве» в виде записи в военном билете «санинструктор батальона».В один из августовских дней, за неделю до начала учебного года, мы с приятелем поехали по больницам верхней части города искать возможность заработка. Как сейчас помню, на скорой нам не улыбнулось: свободных вакансий не было вообще. Тогда мы поехали в одну из больниц на «Гребешке», где уже работали наши соседи по общаге. Принял нас главный врач. С моим приятелем, перешедшим на четвертый курс, разговор у него был короткий: глянув в студенческий билет, главный увидел студента с законченными тремя курсами лечфака. А вот со мной он чуть было не попрощался. Однако я показал ему свой военный билет и добавил, что умею делать уколы и в мышцу, и в вену.
– Что ж, – тогда сказал главный, – хорошо. Свободные ставки у меня есть лишь в приемном покое. Идите, устраивайтесь медбратьями.
Помню, что радость обуяла обоих. Устройство на работу не заняло много времени. Это сейчас надо проходить кучу разных комиссий, а тогда в СССР все было значительно проще. Мы спустились в приемный покой, нашли старшую медсестру отделения, и через несколько минут в рабочем графике стояли наши фамилии, причем еще в неокончившемся августе мне предстояло отработать целых два ночных дежурства.
Так началась жизнь в практическом здравоохранении. С тех пор работа в медицине стала делом всей нашей жизни. Даже встречаясь через много лет после окончания института, мы иногда вспоминаем интересные случаи из нашей тогдашней приемнопокоевской практики.
Первая смерть произошла на втором дежурстве. До сих пор помню: это был мужчина сорока с лишним лет. У него была тяжелая пневмония и почти неконтролируемый сахарный диабет. Не помню обстоятельства его болезни, лишь запомнилась суматоха вокруг него. Капельницы были установлены в обе руки, постоянно через нос давался кислород. Каждые два часа приходила дежурный лаборант, измеряла содержание сахара в крови. Дежурные врачи буквально не отходили от него. В палате, где он лежал, стоял сильный запах ацетона. Тогда это было для меня неизвестным симптомом. Оказывается, что при запущенном сахарном диабете происходит каскад патологических реакций. Мы все знаем, что главным носителем энергии для человека является глюкоза. В случаях, когда усвояемость ее нарушается, организм начинает искать новые источники глюкозы. Так, он перекидывается на жиры, расщепляя их и получая два продукта: глюкозу и ацетон. При избытке ацетон начинает выделяться с дыханием, а также через кожу и мочу. Ацетон в виде кетоновых тел является токсичным веществом и усугубляет общую ситуацию. Тот мужчина был с тяжелой пневмонией. Это и сегодня является подчас фатальным сочетанием. Прошедший ковидный год показал, что наибольшая смертность была у людей, имевших сочетание пневмонии и сахарного диабета.
Помню, что буквально валился с ног от усталости, так как, помимо этого пациента, приходилось принимать и других больных, которых привозили скорые. И вот глубоко за полночь наши совместные усилия дали положительный результат: несчастному стало немного лучше. Мужчина вернулся из забытья, стал разговаривать и попросил попить. В каждой палате стоял графин с кипяченой водой, он выпил почти полный. Потом он попросил погасить в палате свет, дабы спокойно поспать. Дежурство медицинского брата в приемнике – без права сна. Мне, отслужившему в армии, с караулами и нарядами, было не привыкать. Дел хватало. Работа шприцами и системами для внутривенных вливаний тогда была не такая, как сейчас. Все было многоразовым. Разнокалиберные стеклянные шприцы, силиконовые трубки для систем, иглы сначала промывали, затем кипятили в мыльно-содовом растворе, снова промывали и лишь затем закладывали в сухожаровой шкаф и «жарили» в течение часа. Помню, опасаясь за состояние тяжелого пациента, я постоянно заглядывал в палату, склонялся над ним, следил за дыханием, иногда менял бутыльки с растворами, которые «капались» через внутривенную систему. Тогда же я впервые столкнулся с тест-системами по определению ацетона в моче. Это были немецкие тест-полоски, которые специально маркированным концом опускали в мочу и буквально через пару секунд прикладывали к цветовой шкале на пластиковой упаковке. Результаты измеряли каждые два часа с занесением в историю болезни.
И вот под утро в очередной, казалось, сотый раз заглядываю в палату. Буквально на глазах происходит нечто, мной до этого не виденное. Задремавший мужчина открывает глаза и ободряюще улыбается мне. Тут же глаза его закатываются, и он начинает хрипеть. Боже! Только не это! Вбегаю, выдергиваю из-под головы подушку и, забыв про правила личной гигиены, как сказали бы сегодня – правила личной инфекционной безопасности, начинаю делать искусственное дыхание «изо рта в рот» и «качать» непрямой массаж сердца. Сделав таких циклов пять-семь, вижу, что больной синеет. Бегу в реанимацию, благо она рядом. Надо отдать должное, оттуда, не задавая вопросов, бегом прибежали и дежурный медбрат, и врач. Прибежали с дыхательным мешком, дефибриллятором и портативным монитором сердечного ритма. Медбрат сразу включил дефибриллятор. И вот мы уже втроем начинаем реанимацию. Сколько «бахнули» разрядов – не помню. Но то, что «качали» добросовестно все по очереди, помню точно. Тогда же в первый раз увидел, как делается адреналин внутрисердечно. Положенных законом полчаса, а может, и больше отработали. Но, как оказалось, напрасно. Пациент погиб. Пока врач записывал протокол реанимации в истории болезни, мне мой старший коллега помог переложить тело на каталку и выкатить из палаты.
Наконец долгожданное утро. Тогда почему-то думал, оно вообще не наступит. Настолько много сил ушло на это дежурство, что к утру наступило отупление. Сдал дежурство старшей медсестре отделения. Увидав объем проделанной работы за ночь, она уважительно покачала головой, а заведующая приемным отделением, маститая врач, глянула на меня поверх роговой оправы очков, улыбнулась и произнесла:
– Что ж, с почином тебя. Одно из первых дежурств, и сразу тяжелое. Иди отдыхай. Спасибо.
Уходил из больницы уже не тем человеком, что пришел вчера. Очень необычные были впечатления: начало формироваться отношение к профессии уже не через учебники и лекции, а через непосредственную работу. Начинался долгий, но интересный путь в профессию.
Прошло более тридцати лет с тех пор, но первую смерть на дежурстве помню. Сколько их будет потом на пути, сколько будет побед и поражений, никто не знал. И как бы трудно в дальнейшем ни было, ни разу не пожалел, что пошел в эту профессию.
