Андрей ПИГАЛИН
Акварельная кисть мягко погрузилась в дешевый пластиковый стаканчик с водой, вынырнула и, с норовящей сползти здоровущей каплей, уткнулась в маленький кювет с синей краской. Повозилась, размывая ссохшуюся от долгого ожидания влаги синь, и стремглав вознеслась над обычным альбомным ватманом.– Та-а-к, – протянула задумчиво Лия, ведя кисточкой, изо всех сил она старалась не выходить за карандашный контур. Но, эка напасть, кисточка, упрямо топорщилась искусственными волосками в стороны, как сердитый ежик, и разбрызгивала мельчайшие капельки синевы на девственно-белый альбомный лист. Девочка, глядя на рождающийся рисунок, словно погруженная в транс, перестала замечать всех и вся.
«А теперь надо бы чуть светлее», – мелькнуло в голове. Лия посмотрела на краски, отыскивая более нежный оттенок. Двадцать четыре цвета красок – это, конечно, здорово, но имеющиеся еще три оттенка синего не устраивали ее. Лия задумчиво опустила кисточку в стаканчик с водой и стала смотреть, как волшебные вихри краски, растворяясь в воде, клубами окрашивают ее в голубоватый цвет. Через секунду пришло озарение. Ах, вот оно что! Нежно-голубой можно получить просто добавив больше воды! Теперь кисточку повернем поперек, вот так! А теперь кружок нарукавного шеврона надо раскрасить. Но это легко: контур, что ближе к краю, надо тоненькой полоской покрасить золотистым цветом. Что для этого у меня есть? Ага! Желтый. Ого, да их в наборе штук пять! Да еще и оранжевый есть. Как же тоненькую линию такой неудобно-капризной кисточкой нарисовать?
Лия обхватила всеми тремя пальчиками кисточку поудобнее, наклонилась над рождающимся рисунком и, высунув от напряжения язык, ткнула в цвет, который ее воспитательница почему-то назвала мудреным словом «охра желтая». Из этого сочетания слов девочке очень понравилось незнакомое слово «охра». Что оно означает, Лия не знала, а спросить постеснялась, вдруг Тамара Васильевна засмеет: мол, тебе девять лет уже, а ты не знаешь такую краску. Для себя Лия решила, что «охра» – это от двух слов: от восклицания «ох» и слова «радость». Почему так, она объяснить не могла, просто так решила и все! И то верно! Ну, не от слова «охренеть» же!
Желтая краска, как сопля, тягуче ляпнулась жирным пятном, заползая за строго отведенные простым карандашом поля. Блин, косяк! Попробуем еще раз. Теперь лишь самый кончик кисточки ткнулся в кювет с краской, лизнул его краешек и осторожно коснулся листка. Полкруга нарисовалось нормально, однако краска, удерживающая волоски в монолитную косичку, упрямо стрельнула двумя-тремя ворсинками в сторону! Ну что взять с дешевой кисточки с вовсе не беличьими шерстинками? Ничего. Значит, придется терпеть и рисовать тем, что есть в руках. Дальше что? Дальше – снова синяя круговая полоса. Надпись потом. Еще один круг желтым. И снова разводы-выстрелы охряного золота на синий фон. Теперь – центр шеврона – там проще всего, там – на фоне российского триколора сияет белая звезда надежды и спасения. Нет, не так! Надежды и Спасения. Именно с большой буквы, потому что Надежда для тех, кто в ней нуждается, и Спасение тем, к кому они пришли, должны быть только с большой буквы, иначе никак! И министерство это, наверное, правильно было бы назвать министерством Надежды и Спасения.
Лия не замечала, как летит время. Рисовать было трудно: раскрашивать приходилось то перехватывая кисточку между пальчиками, то беря ее полностью, как древко знамени. Она почти одинаково владела своими руками: как правой, так и левой. С той лишь разницей, что на правой было три пальчика, а на левой – два. Иногда, когда пальчики уставали, Лия зажимала кисточку ртом и раскрашивала рисунок, чуть покачивая или кивая головой из стороны в сторону. Рисунок рождался на глазах. Как и любое творение, в которое вкладывают душу и сердце, рождение происходило в муках размышлений. А раз так, то и сопровождалось неизменными ошибками. Наползающий желтый растушевывался светло-синим. Подсохнув, выяснилось, что золотистый ободок шеврона на рукаве спасателя стал болотно-серым, даже зеленоватым. Сначала Лию это расстроило, однако потом девочка сделала интересный вывод: смешивая желтый и синий, получаешь зеленый. Да, собственно, неожиданно получившийся новый цвет вовсе не портил общей картины.
Что ж, пока можно на этом закончить. Скоро придет воспитательница и позовет на обед. Интересно, а эти взрослые, что привозят подарки, еще раз приедут? В этот раз, кроме бумаги, красок, они привезли пластилин и специальную глину для лепки. На упаковке ее было какое-то чудное слово, которое сразу не только не выговоришь, но даже не прочитаешь! Лия, наморщив лоб, замычала, силясь припомнить то слово, но оно, зараза такая, не вспоминалось. Девочка, не выдержав, соскочила со стула и, обойдя стол, подошла к стеллажу: там лежали все подарки тех взрослых дядей. Едва глянув наверх, она увидала желтый краешек. Опаньки, а слово само вспомнилось! Тамара Васильевна тогда назвала тех людей смешным словом «спонсоры». Спонсоры – шмонсеры какие-то. Что хоть означает? Добрые, что ли? Или это те, кто должен помогать таким, как она? До чего же вопросов много! Лия, нацелившись на целлофановую упаковку с глиной, подцепила ее пальцами. Все три пальчика правой кисти плотно обхватили уголок и подтянули увесистую упаковку к краю. Левой рукой, на которой пальчиков было лишь два, девочка ухватилась за край стеллажа. Так сразу стало легче.
Осторожно потянула снова. Целлофан легко заскользил по металлу. Смачно чавкнув, упаковка свалилась на пол. Лия нагнулась, перевернула. Надпись крупными буквами.
– Тер-ра-ко, – вывернув голову, вслух стала читать она.
– Терракотовая глина, – раздалось сзади.
Лия быстро обернулась, будто ее застали за чем-то постыдным. В дверях комнаты для творчества стояла улыбающаяся воспитательница.
– Мама! – радостно закричала Лия и бросилась к Тамаре Васильевне.
Воспитательница, дружески махнув ей по челке, присела и, глядя в широко раскрытые девчоночьи глаза, спросила:
– Лепить захотела?
– Не-а, я только прочитать! Уж больно слово мудреное! А чего оно означает?
– Ну, это очень древнее слово, – взяв в руки упавшую упаковку с красно-коричневой тяжелой массой, произнесла воспитательница. Немного покачав в руке, она положила ее на полку. – Означает оно «жженая земля», вот посмотри: что тебе напоминает ее цвет?
Лия с любопытством посмотрела на Тамару Васильевну и, чуть подумав, задумчиво протянула:
– На кирпич похожа…
– Правильно! Из нее во все времена кирпич делали, плитку, вазы и всякие другие предметы. А почему, как думаешь?
– Наверное, потому, что она мягкая, мама, – Лия восторженно смотрела в глаза воспитательницы.
– Правильно! И еще потому, что она красивая! А теперь пойдем, обед уже совсем скоро…
…К предстоящему фестивалю «Звезда надежды», посвященному профессии спасателя, Даша подошла со всей серьезностью, на которую только была способна тринадцатилетняя девочка. Сначала она хотела взять в напарники подругу. А что, вдвоем-то шансов придумать что-то стоящее намного больше. Но природное упорство, порой переходящее в упрямство, и склонность к совершенству, помноженному на подростковый эгоизм, заставили пересмотреть первоначальный замысел. То, что она придумает сама, без сомнений должно быть идеальным, а стало быть, удостоится первого места. А иначе – нечего и мараться! И уж тем более победа не может быть разделена ни с кем, даже с лучшей подругой!
Даша – подросток, только-только начавший эволюционный путь трансформации из ребенка в девушку, в эту пору была похожа на Гадкого утенка, который, не догадываясь о своей сущности, всюду искал себе подобных. Вот и она, начавшая ходить в музыкалку, занималась еще и танцами. Однако обе науки, дававшиеся девочке легко, оказались далеко не последним, на что покусилась пытливая Дашина сущность. Следующим испытанием для ее родителей оказалась верховая езда. Слава Богу, что посещение ипподрома приходилось лишь на воскресенье, иначе родакам можно было бы прощаться с работой.
Узнав о предстоящем фестивале, Даша тем же вечером заперлась в своей комнате и стала думать. Мыслей в голове не было. Надо было от чего-то отталкиваться. Девочка подсела к синтезатору и от нечего делать стала наигрывать. Поначалу просто, без темы, затем, словно по течению, плавно, пальцы побежали по клавишам, в гармонии с размеренными мыслями. Незаметно начала играть шубертовское скерцо: настроение соответствовало. Потихоньку музыка стала забирать ее.
Первая часть как бы кружилась, заманивая, и мысли в голове тоже в такт завальсировали. А вот серединка миниатюры забирала каким-то смутным беспокойством, предвкушением неизвестного, что Дашу всегда слегка напрягало. Эта часть была самой трудной. Чтобы добиться безупречного исполнения, перфекционистка по натуре, Даша долго подступалась к игре эпизода: много времени пришлось потратить на разучивание партий правой и левой руки по отдельности, а затем приходилось соединять игру уже обученных рук вместе – а то как же! Во что бы то ни стало ей хотелось сохранить обозначенную композитором звучность. А вот заключительные аккорды, повторяя первую часть, прямо-таки полились легко, воздушно, почти что «non legato», как говорила Дашин педагог.
– Стоп! – вдруг остановила себя Даша вслух.
Что-то проскочило в мыслях. То, что сейчас стало важно. Но вот что же именно дернуло и остановило, девочка понять пока не могла. Даша растерянно опустила руки, мучительно пытаясь нащупать подобие нити в своих мыслях.
– Ага! – радостно, по-девчачьи взвизгнув, вновь вскинулась к клавишам. Та самая серединка, которая навевала неясную тревогу – вот в чем причина. Причина – в тревоге, точнее – в ожидании тревоги. Спасение для людей, попавших в беду, – это всегда надежда на лучшее. Значит надо сыграть что-то такое, что будет ярко, похоже на героический порыв, да так, чтобы было лучше всех! Так что бы исполнить такое этакое? Даша вновь начала наигрывать скерцо и, почти доиграв до конца, поняла, что это не то, что хотелось. Но спасибо Шуберту за зацепку. Теперь нужно думать. Ну а как можно воплотить то, о чем пока только догадываешься? Никто ее не учил размышлять, но Даша уперто перебирала в голове все разученные за весь курс музыкалки произведения. Нет, все не то. Как сказать о надежде?
– Блин! – вдруг раздраженно протянула девочка, – какая же я дура! Надо самой спеть! Точно! Но что?
Теперь, осененная новой идеей, Даша встала и, побродив как зомби, улеглась на кровать. В голову, как специально, ничего не шло. Она в задумчивости обвела взглядом комнату и остановилась на гитаре, гриф которой одиноко торчал из-за шкафа.
– Какая же я все-таки дура! Конечно, надо спеть и сыграть на гитаре! И спеть надо то, что еще никто не пел. Это значит, надо самой написать слова. И все!
Не оборачиваясь к столу, Даша пошарила рукой среди книжек-тетрадок, нащупав смартфон, и отправила голосовой запрос:
– Маруся, что ты знаешь о службе спасения в России?
Женский голос помощника с чуточку металлическими нотками спустя секунду ответил:
– МЧС – это служба по спасению людей, животных из различных ситуаций. МЧС России входит в пятерку лучших служб мира.
Даша посмотрела на экран и задумчиво протянула:
– Людей и животных говоришь? Хм…
…Защита проектов проходила в два этапа. Условных номинаций было две: наглядная работа и устная. В «наглядку» входило все, что можно сделать своими руками: поделки, лепка, рисунки. В устную – стихи и песни и все такое. На удивление, работ оказалось много, более двух сотен. Жюри было ой как непросто разобраться в этом коктейле. Поначалу оторопевшие от избытка материала, чуток поспорив скорее для проформы, решили сделать так: в один день – смотрят наглядное творчество, в другой – устное. И лишь через день, чуть поостыв от первых впечатлений, попытаются выявить победителя.
В день просмотра наглядки собрались в одном из колледжей. Жюри подобралось солидное! От сферы культуры присутствовали директор колледжа культуры, худрук одного из театров и директор филармонии, от «заказчика» – представитель МЧС, и вполне логичным являлось присутствие чиновника от Минобра.
Рисунков и поделок здесь было множество. Ватманы измалевали всем, чем только возможно. Утреннее солнце смачно подсвечивало карандашные языки пламени, вырывающиеся из окон многоэтажек – этих рисунков было большинство. На некоторых были изображены похожие на инопланетян в скафандрах существа, стоящие в лодках и протягивающие руки к тонущим головам. Малую толику рисунков составляли синие человечки, идущие по лесу, в смахивающих на шахтерские касках с мощными фонарями на лбу и еще большими – в руках. Эти существа, так похожие на пешеходные электрички, по представлению ребятишек, спасали заплутавших грибников, которые почему-то со счастливыми лицами сидели по двое у костра и под гитару пели песни.
Комиссия разбрелась по переходу. Каждый, отбросив в сторону умиление, пытался понять, какая из работ смогла показать всю сущность труда спасателей. Проходили не раз туда-сюда, возвращались к просмотру, улыбались, молчали и снова ходили вперед-назад. Наконец, изрядно устав, взрослые, не сговариваясь, собрались в центре перехода и стали держать совет.
– Коллеги, – начал пожилой мужчина с бородкой клинышком, – нам всем придется сделать непростой выбор. Будь это работы взрослых, можно было бы, – он небрежно махнул рукой в сторону вернисажа, – пройти разок-другой по работам и выбрать лучшую по качеству и технике исполнения. Здесь же творцы – дети. Без уровня подготовки и работавшие непрофессиональными красками.
– Давайте так, – предложила красивая женщина средних лет в строгом брючном костюме, очевидно, представлявшая прекрасную часть чиновничества, – каждый предложит по одной приглянувшейся работе. Получится пять. Вот их-то мы и обсудим.
…Работ на обсуждение вынесли две. Наиболее спорным оказался выбор рисунка со спасателем, снимающим с дерева котенка. Котенок – видимо, автор произведения котов любил все же больше, чем людей, – был размером с половину мужчины. Однако порыв чувств, отраженный у маленькой хозяйки, к коим, наверное, относился автор, без всякого сомнения, тронул всех членов высокой комиссии.
На втором рисунке был изображен обнимавший ребенка пожарный с огромной эмблемой службы спасения на рукаве. Рука как бы загораживала от пламени испуганное детское лицо. Сюжет, казалось, избитый, но эмблема, написанная в несколько необычных цветах, приковывала внимание. За выбор этого рисунка, как нетрудно догадаться, ратовал представитель МЧС.
– Понимаю, что профессиональным языком аргументировать свой выбор не смогу, но мое сердце, сердце отца шестилетней дочери, подсказывает, что у этого рисунка есть какой-то характер. Ничего плохого не могу сказать про другие работы, но мой выбор – это, – тут он запнулся, зачем-то посмотрел в окно, затем смущенно закончил, разведя руками, – извините, это мой выбор. Прошу его учесть.
К рисунку подошли члены комиссии. Улыбаясь, представитель Минобра поддержала выбор офицера:
– Вы знаете, а мне тоже нравится. Здесь нет безысходности и драматизма. В рисунке главное место занимает звезда. А ведь именно она, как символ спасения, должна выделяться, светить, что ли. Да, – она отошла на шаг и вгляделась в рисунок, – именно светить! Указывать путь к спасению. Да, решено!
Выбор комиссии сделан. Без обсуждений и упорных прений сторон...
Следующий день отвели на прослушивание. Здесь простора для творчества юных дарований оказалось не слишком много. Выходили, что-то читали, чего-то пели, даже сценку изобразили со спасением на пожаре. Но все это было не то. Не «цепляло», что ли. Конечно, детям хлопали, а как же! Они, как известно, без похвалы не могут: иначе сразу слезы. Того глядишь, и отобьется охота к самодеятельности и выступлениям. Этак и скрытые таланты растеряем. Нельзя.
И вот, казалось, что все иссякло, истощилось, как вдруг объявляют девочку с написанной ей самой и ею же исполняемой песней. Первые аккорды – перебором, несколько секунд пока еще непонятного ожидания, и вдруг чистый голос, вещающий о мальчишке, бросившемся на спасение чужой собаки в реку. Стихи оказались по-детски наивны, и рифма порой подводила, но голос был выше всяких похвал – с тревожной, чуть низковатой грустью в начале, высоким взлетом в кульминации… А ведь молодец, даже в модуляции не сбилась, все спела «в ноты» и с оптимистичным финалом.
Жюри даже не сомневалось в выборе победителя. Никаких обид, никаких вторых мнений! Все однозначно и понятно.
Осталось двое. Два победителя. Но в жизни так не бывает. Любой финал, так уж повелось, для кого-то трагичен вторым местом.
Пять взрослых людей: каждый умудренный своим делом, каждый не раз встававший перед выбором, буквально «зависли»...
– Послушайте, коллеги, раз уж наши голоса разделились между двумя работами, давайте попробуем взвесить каждую из них, – нарушил тягостное молчание после длительного спора председатель жюри.
– Действительно, давайте вернемся к самому началу, – горячо поддержали его остальные.
– Убежден, что песня, написанная конкурсанткой, как ее имя? – повернулся к листочку со списком участников худрук, – Даша! Так вот, художественное исполнение собственного произведения имеет неоспоримо больший «вес» перед изобразительной работой. Да, чуток не выдержана литературная часть, стихи слабоваты, но ведь мы понимаем, что это писал подросток.
Он растерянно развел руками и, оглянувшись на председателя жюри, замолчал.
– Что ж, коллеги, раз уж мы еще раз обсуждаем работы, – откашлявшись, начал директор филармонии, – я, как представитель сферы, как бы помягче сказать, неизобразительного направления культуры, также отдаю голос в пользу песни.
Представитель Минобра обернулась на сотрудника МЧС, тот стоял лицом к окну.
– Извините, пожалуйста, вы будете высказываться?
– Прошу прощения, коллеги, – повернувшись, начал офицер, – еще пару дней назад я думал, что выбрать победителя будет нетрудно. Всего и делов-то, ткнуть пальцем в фамилию в списке, – он замолчал, обвел взглядом всех и несколько нервно продолжил: – Но оказалось, что проще на реальный пожар или полосу препятствий выйти, чем выбирать сейчас. Ведь «по живому» резать приходится. А если так, то мы должны понять, какая душа стоит за каждой работой, что за человек это. Чем он живет, как живет.
– Уважаемые коллеги, а ведь он, – директор колледжа, извиняясь, прикоснулся к плечу спасателя, – прав! Мы забыли взглянуть на, так сказать, оборотную сторону работы, где помимо фамилии и возраста маленького человека стоит и государственное учреждение, откуда этот ребенок, и, самое главное, особенности его
обучения.
Смущаясь, словно те же дети, взрослые люди старались не смотреть друг на друга.
– Разрешите, я продолжу? – в неловкой паузе неожиданно громко прозвучал голос спасателя. – Я разузнал номер телефона детского образовательного учреждения. Это – дом-интернат для детей-инвалидов, которые по каким-то причинам не могут полностью себя обслуживать. Я набрался смелости и позвонил туда, – офицер сделал паузу, сглотнул, видимо, сильно волнуясь, – поговорил с директором. Девочка, что прислала свою работу, имеет дефекты развития в виде отсутствия нескольких пальцев на руках. Она, не имея полноценной возможности рисовать руками, пользуется – чем бы вы думали? – ртом! Кисточку или карандаш зажимает зубами и рисует… Ее Лия зовут. Вот такие дела. Такие дела.
– Да уж, – вздохнул председатель и как-то хитро взглянул на представителя министерства. Та, улыбаясь, шагнула
вперед.
– Дорогие члены жюри, уважаемые коллеги, – немножко нараспев начала она, – мы не стали раньше времени вносить сумятицу в установленные правила конкурса. Вчера в разговоре трех министров: образования, культуры и МЧС принято решение об учреждении трех первых мест в трех номинациях: изобразительное, музыкальное и литературное творчество. Премиальный фонд увеличен за счет средств Правительства региона. Для «чистоты эксперимента» мы с уважаемым председателем жюри, уж извините нас, пожалуйста, не сказали вам об этом с утра. Итак, – она остановилась, выдерживая театральную паузу, – призеры в двух номинациях выбраны. Осталось определить лишь номинанта на «литературку».
Вздох облегчения, словно легкий шум в летней лесной кроне, пронесся среди членов жюри.
– Не отвлекайтесь, коллеги, – продолжила женщина, кокетливо погрозив пальцем, – нужно приступить к отбору. Я предлагаю рассмотреть кандидатуру все той же девочки, написавшей и исполнившей свою песню. Как вы считаете?
Майское ли это было солнышко, улыбки ли взрослых – сложно сказать, но вокруг стало светло, чисто, сияюще. Ну, совсем как от звезды. Звезды Надежды и Спасения...
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике.
