Андрей Пигалин
… Его появление было одним из самых ожидаемых событий далекого семьдесят третьего года…
В жизни целого города уже происходили коренные изменения. Причем изменения эти касались одного из самых священных чувств целого народа, нескольких его поколений – памяти. Памяти не как свойства головного мозга в виде запоминания, а памяти в широком смысле. Памяти о тех, кто своими жизнями сохранил возможность жить и радоваться, любить и горевать на своем родном языке и на своей земле.
Начавшиеся в конце шестидесятых конкурсы проектов по созданию памятных объектов, посвященных подвигу солдата-победителя Великой Отечественной, завершились. Для воплощения замыслов пришлось «резать по живому». А как иначе? Город должен расти и развиваться. И старый, местами патриархально-деревенский центр столицы начинал уходить в прошлое. Существовавшая прямо в центре города деревянная застройка из остатков деревни Коряково и улицы Колхозной наконецто пошла под снос.
… Первым на воображаемой оси, проходящей через сердце города, стал появляться Он…
Мытарства по утверждению проекта в Белокаменной были позади. И вот на новом месте, обрастая строительными «лесами», стал подниматься постамент. Двадцать метров железобетона вверх логически завершались фигурой солдата. Суровое, неулыбчивое лицо Его было обращено на запад, туда, откуда в трагическом сорок первом нежданно пришла беда. Оттуда же, с запада, навстречу солдату как хлыстом стеганул западный ветер, который развернул за медными плечами плащ-палатку. Она сейчас – и знамя, которое подняло его в последнюю в жизни атаку, она – и Знамя Победы, что алым победным навершием увенчало гитлеровский рейхстаг в мае сорок пятого. Правая рука вскинула ввысь родной ППШ, палец – на спусковом крючке. Может, отстрелял уже в честь Победы солдат, а может, поднялся в ту, уже последнюю атаку – кто ж сейчас скажет.
Замысел зодчих по обустройству целого мемориала претворялся несколько лет. Под снос пошло шестнадцать старых частных домов, станция юннатов и здание Марилеса. Станцию юннатов позже перенесли на Ремзавод, что рядом с магазином «Пеледыш». Освобожденный пустырь из бывших огородов и снесенных деревенских домов стал потихоньку облагораживаться: трудяги-трактора «ножами» ровняли грунт, сталкивая остатки гнилушек и спиленные деревья в кучи.
Сначала, как это обычно водится, на отгороженной забором площадке делали фундамент. Ну и что с того: опять что-то строят, да мало ли строек по городу? Даже потом, когда стал заливаться бетоном остов и в небо поползли зубья арматуры, любопытство горожан сильно не забирало. Однако по мере того, как постамент стал становиться слишком высоким и окружающие его «леса» и строительный кран продолжали наращивать высоту, интерес горожан возрос.
Что пряталось под брезентом на вершине постамента, было непонятно. Все горожане ходили вокруг да охали. Спросить особо было не у кого. Понимали, что памятник, а вот каков он из себя: понравится ли? Наконец, с началом ноября наступило время, когда кран угнали, а «леса» вокруг постамента и окружающий забор разобрали. Все получилось как-то быстро. А страна готовилась к празднованию пятьдесят шестой годовщины Октябрьской революции.
… Понедельник пятого ноября семьдесят третьего года выдался облачным, дождя не было ни накануне, ни в течение всего дня. Было прохладно. Хмурый осенний ветер интригу только усиливал: его порывы лишь отчасти обнажали низ фигуры. Сверху вниз тянулись веревки: оставалось лишь потянуть за них. Но слишком уж значимым было грядущее событие, чтобы просто, как бы мимоходом взять и сорвать покров с тайны. Не так много было праздников в жизни горожан, чтобы поступиться таким днем…
Много народу собралось в тот день. Торжественный митинг, духовой оркестр, цветы, песни – все то, что отличает праздник от обычного дня недели. Ветераны были в тот день самыми радостными. Это сейчас для нас ветераны войны – люди в возрасте не менее девяноста пяти лет. Помню, говорили, что последним возрастом призыва на Великую Отечественную были парни двадцать шестого года рождения, то есть те, кому в сорок четвертом исполнилось по восемнадцать. Тогда, в ноябре семьдесят третьего, тем «парням» было плюс-минус пятьдесят лет. Молодые мужики еще, в общем-то. На груди у многих орденов и медалей было в несколько рядов! Причем далеко не юбилейных…
И вот тот долгожданный миг, рывок – и зеленый брезент как подбитый вражеский самолет летит вниз. Вздох толпы – и взору открылся воин-освободитель. Словно из окопа поднялся свой брат-солдат в атаку, вскинул автомат, поднимая за собой своих боевых товарищей. Все шесть метров медного роста разом резанули по глазам. И вроде ни ветра, ни дождя, но глаза блестят. Видано ли дело, мужики в слезах! Но дыхание сбилось, словно с маху налетели на стену, сердце как заполошное застучало…
…Теперь Он стоял и сиял во всей своей мужественной красе: торжественной и гордой. Красе особой, трагичной, но от этого еще более яркой. Он больше не прятался от людей. Осенние дожди и ветра, снега и палящий зной с тех пор не щадили Его. Он жил как все мы. И даже сейчас, каждый день, без малого сорок восемь лет, Он провожает садящееся на западе солнце своим грозным взглядом. Он готов, как и прежде, подняться на нашу защиту от ворога. Он снова пожертвует своей жизнью, поднимая солдат в атаку…
А что мы? Что мы можем сделать, чтобы память о Нем оставалась в сердцах наших детей? Как сохранить тот трепет и боль по ушедшим и не вернувшимся с той Войны?
Вопросов на самом деле немного. Понимаем, что дети вырастут, поймут…
Странно, что молодежь сейчас называет Его карандашом. Как же дико и стыдно это слышать! Это не может не резать слух тех, кто еще застал живых ветеранов, принявших первый удар летом сорок первого, мерзших в окопах под Москвой, стоявших насмерть в разрушенном Сталинграде, не прогнувшихся в танковом аду под Прохоровкой и бравших «на штык» столицы Европы? Тех, кто, задыхаясь от боли, шел на последний штурм Берлина? Может, спросить тех, двадцать имен которых навсегда высечены на мраморных плитах Аллеи Воинской Славы, что позади Его?
Где мы свернули не туда? И не школа тому виной даже. Что школа? Семья. Вот где мы упускаем своих детей. Все начинается в ней. Там закладываются и любовь, и память, и уважение…
Ну почему карандаш?!
Может быть, просто, чтобы помнили?
