Андрей Пигалин
А вообще осень для того и придумана, чтобы был какой-никакой разумный переход к холодам. Но в этот год природа решила все переиначить, и сложилось стойкое впечатление, что сентябрь – это месяц, предшествующий зиме. Слушайте, а вы, глядя в окна, сидючи в теплых, со включенным отоплением, квартирах, тоже так думаете?
Сентябрь, воистину по-ноябрьски отгулявший в этом году, таки ушел. Он явно был зол. Зол на неправомерно жаркое лето без дождей и ранних августовских холодов, что бывают после Ильина дня на самой кромке ночи и утра. А ведь правда, такого лета не было очень давно. И дядька-сентябрь злился. Он словно дунул холодом вслед уходящему августу и будто щелчком перепачканных свежевскопанной сухой картофельной землей пальцев, буквально выключил лето. Сентябрь не дал первоклашкам теплого первого сентября и сразу же опустил температуру до непривычных околонулевых цифр. Более того, в середине месяца он уже побаловался и первыми заморозками.
Вот и в тот день под утро подморозило. Не сильно, так, слегонца. Минус был, в общем-то, плевый, около двух. Но на улице изо рта уже шел пар. Саныч, врач скорой, вышел из подъезда, постоял, посмотрел на пронзительно чистое небо. Начиналась вторая половина сентября, но бабьего лета, судя по прогнозу на ближайшие несколько дней, не предвиделось вовсе. Из плюсов: было сухо, а то улицы превратились бы в сплошной каток. Представляете, в сентябре – и каток! Несмотря на раннее, около шести, утро, птицы вовсю носились крикливыми – чего ж им не спится? – полоумными стаями, собираясь к отлету на какие-то свои юга.
Было ясно, что еще немного, и день сравняется с ночью по долготе, а потом и вовсе покатится на убыль. Саныч закурил, постоял и потихоньку пошел на работу. Уже несколько лет он стал замечать, что иногда стала появляться тяжесть в груди, которая как увесистый медальон давила и сжимала. Он знал, что это такое, потому как сталкивался с этим на каждой рабочей смене. Знал, чем может закончиться каждый из таких приступов. Саныч знал и умел обращаться с больным сердцем. Но это знание играло с ним злую шутку, обволакивая его мозг мыслями, что у него-то такое не случится.
На работе ничего необычного не было. Приняв смену, успели попить чаю. Потом начались вызовы. Обычно для «БИТов», как звали между собой бригаду интенсивной терапии, их было не очень много, но сегодня вызовы шли один за другим. Первый – к пожилому мужичку с подозрением на инфаркт миокарда. Попетляв дворами, приехали. Типовая панельная хрущовка в центре города. Дворовая дорога, как из детской книжки про осень, была вся усыпана золотой листвой, которая, шурша под колесами скорой, вздымалась и, кружась, опускалась на сухой, в выбоинах асфальт. Дверь подъезда предупредительно открыта. Между дверью и косяком заботливо воткнута половинка белого кирпича. «А что, правильно, – мимоходом мелькнула мысль, – ведь красный-то крошится быстрее». Саныч, толкнув дверь машины, вышел и первым делом заботливо протянул руку к дежурному чемоданчику. Его, достаточно увесистый, он брал всегда сам: вовсе не из-за того, что не доверял фельдшерам, а просто, по-мужски, оберегая девчонок от пусть даже небольшой, но физической работы.
– Что ж, пошли, посмотрим, что там, – улыбаясь, проговорил врач и первым вошел в подъезд. Второй этаж. Входная дверь приоткрыта. В прихожей, откашлявшись, скорее для самообозначения, надели синие, шуршащие бахилы. На диване мужчина «под семьдесят». Лицо серого цвета, пот крупными каплями. Тяжело, с прибулькиванием, дышит. У изголовья стоит пожилая женщина в старенькой кофте и тихонько плачет. Рядом – девочка-фельдшер с линейной бригады, вызвавшая «подмогу», Вымученная ее улыбка сразу как-то не внушила оптимизма.
– Здравствуйте, Сан Саныч, – уныло поздоровалась та и протянула розовую ленту электрокардиограммы, – инфаркт, похоже.
– Здравствуйте, – Саныч кивнул женщине и больному. – Привет, Оля. Давай разбираться будем.
Он бережно взял в руки кардиограмму и, откашлявшись в локоть, добавил, уже обращаясь к мужчине:
– Как к вам обращаться?
– Архипов. Семен Михайлович, – с одышкой ответил мужчина, с мольбой глядя на Саныча.
– Ого, как Буденный! – улыбнулся врач, быстро пролистывая ленту кардиограммы. – Что сделала, Оля?
– Морфин в вену, гепарин кольнули, дали аспирина сотку, клопидогрель семьдесят пять и нитроспреем брызнули.
– Хм, и впрямь ведь инфаркт вырисовывается, – пробормотал Саныч и повернулся к фельдшеру. – А ведь ты – молоток, Оля! Все правильно сделала! Как по учебнику!
Он присел на краешек дивана и взял мужчину за руку:
– Семен Михалыч, дело серьезное. Инфаркт у вас. Сколько уже болит?
– Да часов пять уж, поди, – с одышкой ответил тот.
Саныч достал стетоскоп, задрал рубашку неполного буденновского тезки и принялся слушать, водя плюшкой «слушалки» по грудной клетке.
– М-да, – задумчиво пробормотал он, – отек легких начинается. Давай-ка фуросемида в вену добавим. Причем сразу сорок.
– Значит так, семья Архиповых, – Саныч встал с дивана и, покашляв, добавил: – собираемся очень быстро и едем в больницу. Если затянем, то все закончится плохо. И еще. Так как времени в обрез, то надо начинать растворять тромб в сосудах сердца прямо сейчас! Язвы желудка, инсульта, кровотечения недавно не было?
– Нет, доктор, – суетно теребя краешек кофты, ответила жена, с беспокойством глядя на задыхающегося мужа. – Вы уж помогите нам.
– Девочки, начинаем тромболизис. Быстренько только! Катя, – доктор повернулся к фельдшеру своей бригады, – позвони Михалычу, пусть поднимется к нам с носилками.
Он чуть подумал и добавил, глядя на женщину:
– Дойдите до соседей, пусть кто-то из мужчин поможет спустить вашего мужа на носилках до машины.
Через минут десять управились. «Квакнув» сиреной на выезде со двора, Михалыч, включил мигалку и понесся по городу, распугивая попутный поток...
До обеда на станцию даже не возвращались. После обеда по рации поступил вызов на аритмию.
Приехали. Поднялись. Женщина в возрасте «чуть за шестьдесят». Аритмия началась пару часов назад. Приступ – впервые. Стали снимать электрокардиограмму.
– Хм, наджелудочковая, – недовольно хмыкнул врач, глядя на вылезающую из кардиографа ленту, – да еще и частит-то как! А что с давлением?
Как ни странно, но катетер в вену воткнули с первого раза, щелкая сломанными носиками ампул с лекарствами, набрали шприцы, соорудили капельницу. Провозились на вызове минут двадцать, но правильный сердечный ритм все же восстановили. Скорее для успокоения сняли контрольную ЭКГ.
– Что ж, – довольно потер руки Саныч, – закругляемся, девоньки. А вам, Антонина Степановна, завтра надо будет в поликлинику сходить или вызвать врача на дом. Если к нам никаких пожеланий нет, разрешите откланяться.
– Ой, да что вы, доктор! Вы же меня от смерти сейчас спасли! Денег у меня немного, но свечки за вас всех, спасителей моих, завтра же схожу в церкву поставлю! Напишите имена ваши, пожалуйста.
Собрались. Привычно защелкнув тяжелый чемодан, Саныч встал и сделал шаг из комнаты. Что-то непривычно холоднуло под ложечкой и перехватило дыхание. «На улице покурю, отдышусь», – привычно мелькнуло в голове. Но в прихожей все пошло не так, как обычно. Будто краник с воздухом перекрыли разом. Резко. Да так, чтобы не вздохнуть и наверняка, еще будто двинули под дых. В глазах вспыхнуло и тотчас померкло. Сил на крик уже не было. Сделав шаг к двери, врач повернул голову и, судорожно захрипев, рухнул на пол. Стук упавшего чемодана заглушил стук упавшего тела. Фельдшеры, шедшие следом, удивленно остановились, не смея даже подумать, что на их глазах свершается непоправимое. На игру это не походило, и от медленно вползающей в мозг мысли вдруг стало страшно. Жутко было глядеть на своего родного, почти близкого человека, с которым столько спасено жизней, отработано смен не на один десяток лет, человека, секунду назад шагавшего с ощущением выполненного долга, теперь безвольно лежавшего на натоптанном полу чужой прихожей. Парадоксально ужасным было то, что это была квартира, в которой несколько минут назад спасли чужую жизнь, но взамен забравшая свою, родную...
– Ой!!! – вскрик шедшей позади фельдшера как ножом резанул по ушам.
Она рухнула рядом с безжизненным телом врача и рывком развернула его на спину. Р-р-аз! И заклепки синей скоропомощной куртки, горохом расстегнулись, рубаха рывком задралась, обнажая худощавое немолодое тело.
– Воздуховод давай! – не оборачиваясь, крикнула за спину Катя.
Дальше все пошло-поехало по накатанной: умопомрачающая скорость проводимой реанимации со стороны кажется набором непонятных суетливых движений, однако бригада из двоих фельдшеров работала как единый живой механизм.
Уже через минуту работы Катя, не отрываясь от массажа сердца, все еще не веря в необратимость случившегося, резко выдохнула:
– Я сама! Звони на станцию, пусть шлют помощь. Потом звони Михалычу, пусть с носилками бежит.
Скачка наперегонки со смертью продолжалась. Не заметили, как открылась дверь, и влетел с носилками водитель. Михалыч только глянул и все понял. Через минут пять в квартире стало многолюдно, прилетела одна бригада, оказавшаяся в соседнем доме, спустя какое-то время приехали другие БИТы. Все что-то делали, суетились. Катя отошла в сторону, в голове гудела пустота, если пустота вообще умеет гудеть. Ни эмоций, ни сил не было. Как будто выключили свет. Она в изнеможении опустилась на пол и заревела в голос...
Сентябрь, такой неприветливый и в этом году, тихо брел по улицам, то выстуживал воздух за ночь, то приправлял скупыми, непродолжительными, как стариковские слезы, дождями. Он, вступив в права, не разбирая собирал свою дань. И никто не мог противиться ему: ни природа, ни люди.
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике
