Андрей ПИГАЛИН
Случилось это тогда, когда деревни были живыми, когда молодежь, перебравшаяся на работу в город, на выходные приезжала в свои деревни.В тот год после крещенских морозов вдруг потеплело. Изо рта, правда, утром и вечером шел пар, а вот днем было очень даже хорошо. Легонький минус, около трех-пяти градусов ничуть не беспокоил. Зато навалило снега почти по самый забор. Небольшая деревня, чуть более полутора десятка домов, стояла на небольшой горке. Начинаясь от маленького пруда, деревенские дома ползли, как бы нехотя, понемногу взбираясь наверх. Дорога, она же единственная улица, снизу поднимаясь, чуток забирала вправо. Оно и понятно: ведь в распутицу вверх ни на машине, ни на лошади не проедешь – сползешь стопудово, только на тракторе, да еще разве что пешком, вдоль главной дороги, по проторенной не за один десяток лет тропке.
Федька, мальчишка лет пяти, жил в небольшой, по деревенским меркам семидесятых годов, крестьянской семье. Отец, еще крепкий колхозный тракторист, чуть за пятьдесят, больше всего на свете любил две совершенно несовместимые в жизни вещи: своего младшего сына – Федьку, или, как его звали в семье, Федика, и… выпить. Старшие дети уже выросли и уехали в районный городок.
Дочь недавно вышла замуж и была на сносях. Старший сын, Колька, отслужив в армии, окончил курсы автомехаников, вслед за сестрой женился и устроился на машинно-тракторную станцию. Средние, Виталик и Ольга, еще учились в школе, но в семье они были первыми помощниками по хозяйству. Федик родился нежданно, никто и не ожидал его появления. Рос он тихим, ласковым, как щенок, которого все норовили погладить и побаловать. В деревне Федика тоже привечали с улыбкой. Детворы его возраста среди деревенских было немного – человека три, не больше. От природы общительный, тянущийся к людям, он старался оказаться в любой компании, будь то стайка подростков или судачащих о нехитрой деревенской жизни баб, не гнушался Федик и компании пьющих самогонку мужиков. Никто его не гнал.
Та зима была и впрямь снежной, на плотный, лежалый, ни разу не подтаявший декабрьский слой январь насыпал свежака не жалеючи. Уровень снега был по самый забор их палисадника, почти по грудь отцу! Такого Федик еще не помнил. Из дома он выходил на улицу с ощущением немого восторга. Белые стены снега, дорожки, прокопанные взрослыми от их ворот до дороги, напоминали прорубленные проходы сквозь сказочные горы. Из большущей кучи снега на краю деревни, которую столкал колхозным трактором отец Федика, сделали деревенскую горку. Высокая, метров пять, с тщательно выкопанными ступеньками сбоку, горка сразу же стала местом сборищ всего деревенского люда. Ее раскатали до пруда, несколько раз даже заливали водой, но выходило как-то не очень.
Никто ж не знал, что для получения ровного льда вода должна быть горячей. Но в деревне ровный лед никого не интересовал, поэтому катались на том, что получилось. Федик испытывал невероятную гордость, что это его отец сделал такое чудо. В момент, когда мальчишка оказывался на вершине деревенской горки, приятно заходилось его сердечко, и он ощущал себя ни больше ни меньше покорителем мира. А весь его мир складывался из его семьи, его дома, его деревни, да окрестностей.
Федика этой зимой удивляло все: от обилия снега и морозной погоды до подарков на Новый год. Все началось еще до наступления праздников. Старший брат Колька привез из города настоящие фабричные санки! Это было что-то из ряда вон выходящее: легкие, с сидушкой из деревянных плашек. Деревяшки были ровненькие, окрашены в яркие блестящие цвета. У санок, оказывается, была еще одна изю-минка, распознать которую можно лишь при внимательном рассмотрении – складная спинка. У некоторых деревенских ребятишек были санки, спинку на которых можно отсоединять, а таких, как у Федика, не было ни у кого! Глядя на санки, хотелось зажмуриться от счастья. И Федик зажмуривался.
Вторым подарком был настоящий торт, привезенный старшей сестрой. Та гостила недолго: растущее пузо вызывало у всех беспокойство, срок-то уже подходил, и родные на следующий день проводили дочь обратно в город. Торт вечером аккуратно, не разрезая плетеную бумажную бечевку, развязали. Не без торжества открыли картонную крышку, посмотрели, поцокали языками, а Федику даже позволили сбоку сковырнуть край масляного крема. Потом мать аккуратно закрыла крышку и, завязав обратно бечевку, отнесла торт в клеть. До Нового года оставалось еще пару дней, торт берегли к этому случаю.
Но самый главный и неожиданный подарок Федику достался от родителей. За день до наступления Нового года, вечером, когда уже ложились спать, отец с матерью долго шептались на кухне, чем-то шурша за выцветшей от возраста и стирок занавеской.
Потом мать позвала Федика:
– Не спишь, чай, сыночка?
Федик с готовностью откликнулся:
– Не-а. Чего, мама?
– Подь сюды. Только босой не шлепай, носки с печи одень!
Дети спали на полатях, что были пристроены к печи. Федик сел, нащупал в ногах, под старыми фуфайками, толстые связанные бабкой носки, натянул их, горячие от печных кирпичей, и спрыгнул с приставных ступенек на пол. За печью недовольно загоготала гусыня, жившая зимой в плетеной ивовой корзине. Федик побаивался ее – еще бы, как-то раз она здорово ущипнула его за руку.
Отец сидел на табурете возле печки нога на ногу и курил, стряхивая пепел в поддувало. Его улыбающееся в резких морщинах лицо в отсветах печного огня казалось бронзовым. Мать стояла рядом и держала руки за спиной.
– Сынок, – начал отец, – очень скоро наступит Новый год, и сегодня вечером в деревню приходил Дед Мороз. Он ходил от избы к избе и спрашивал, не живут ли где малые дети. Мать сказала, что у нас есть ты. Для тебя он принес особый подарок.
Отец взглянул на мать, и та, улыбнувшись, продолжила:
– Мы даже и не знаем, что это такое.
С этими словами она на шаг отступила в сторону. На лавке, что стояла за ее спиной, лежал большой сверток.
Федик изумленно уставился на него, не решаясь подойти. Его серые, с большими девчоночьими ресницами глаза от изумления даже не моргали, а вылезшая из носа прозрачная сопля предательски застыла на губе. В волнении Федик забыл привычно шмыгнуть, загоняя соплю обратно в гараж.
– Ну что же ты встал, сын? – отец затянулся и выщелкнул бычок в поддувало, – давай, показывай нам всем, что тебе подарили.
За спиной раздались быстрые шаги средних брата и сестры, но вперед младшего они в кухню не вбежали, ждали от него первого шага. Сверток манил, притягивал пуще магнита, и Федик, нервно сглотнув, не выдержал. Сделал шаг, другой, опасливо протянул руку. Обернутый газетой «Труд» (буквы в названии газеты он уже знал), сверток приятно зашуршал.
– Смелее, сына, – улыбнулась мать, – вишь, все тебя ждут.
За спиной напряженно сопели Ольга и Виталик. Федик начал-таки разворачивать сверток. Он осторожно отвернул мятые газетные листы, и тут его взору предстало настоящее чудо. Друг на друге, перехваченные веревкой, лежали валенки. Маленькие, набело выбеленные, они, на глаз понятно, были как раз по его ноге! А мягкие какие! Федик в нетерпении начал развязывать узел, но ловкости и силенок пальцам не хватало. Отец, видя его потуги, пришел на помощь: послюнявил пальцы и бережно, по-деревенски неторопливо, развязал узелок. Федик схватил валенки и тут же плюхнулся на пол.
– На лавку хоть сядь, последыш, – мягко упрекнула мать, – задницу продует!
Федик не пересаживаясь, натянул валеночки на свои ноги. Вскочил, притопнул и засмеялся. Тут уж засмеялись все. Спать он ложился, сунув валенки под подушку.
Утром, едва открыв глазенки, Федик полез рукой под подушку. Что за напасть? Валенок не было!
– А-а-а! – заревел он в голос и соскочил с печи. Оказалось, что его сокровище аккуратно стояло рядом с приступком. Впрыгнув в валенки, Федик пробежал по избе.
– Тише ты, взбаламошный! – со смехом откликнулась из-за печи мать, – перепугал ведь до смерти!
Она смотрела на сына, и лицо ее светилось. Казалось, что и морщинки разгладились. А Федик сиял как новенький пятиалтынный. Перед рукомойником на кухне стояла невысокая лавка. Федик собрался было забраться, но мать одернула:
– Нечо здеся плескаться, ступай умываться в баню, да смотри зубы почисти, да лицо с мылом умой.
Нечего делать, Федик спрыгнул и пошел надевать телогрейку. Баня была рядом, в огороде…
Новогодние дни пролетели сплошной чередой веселья: дети катались на санках и лыжах, на пруду играли в хоккей. Федик щеголял в обнове и на новых санках.
А после Нового года отец Федика запил. Ничего не предвещало срыва. Просто взял и запил. Такое с ним случалось нечасто, раза два в год. Причем, понять и спрогнозировать очередной запой было никак нельзя. Предвестников не существовало. Казалось, все в жизни ладится: и дети умыты-накормлены, и жена не тоскует, и дом не разваливается, а вот, поди-ка ж ты, срывается человек в штопор на ровном месте, и все!
Когда пьют день-два – не страшно. Второй день пьянства – вообще будто на свадьбе. Да, конечно начинают коситься, ворчать, но это пережить можно. А когда четвертый и больше – это жесть! Отец Федика пил уже пять дней.
Деньги, что были заработаны перед Новым годом, улетели как снежинки. Самогонка ведь в первые дни недорогая, а потом на каждую банку считать приходится. И совсем беда, когда денежка заканчивается, а выпить страсть как хочется. Тогда «на помощь» приходят вещи. Чаcто стыренные. И еще чаще – из дома.
Жена не искала мужа по чужим избам, не до этого было. Трое детей на руках: мал мала меньше. Вот уж где забот было. Утром, еще затемно, мать, работавшая телятницей, отвела детей на ферму. Федик тоже был с мамой. Ему на ферме нравилось: там были какие-то механизмы, трактора, а вот в коровнике было неинтересно. Стойкий запах навоза Федик не переносил. На ферму ему надевали старые валенки с галошами. Они были тяжелыми и некрасивыми, не в пример его новогоднему подарку. Вечером он надевал их и гордый, волоча за собой красивые санки, вышагивал по улице на деревенскую горку.
А вот этим вечером, сунувшись на печь, Федик к своему ужасу не увидел своих белых красавцев. В растерянности он начал переворачивать старую одежду, искал везде: на полатях, залез под матрасы, даже, набравшись смелости, заглянул за печь к гусыне, думая, что валенки свалились туда случайно. Не обращая внимания на недовольный гогот птицы, он, перемазавшись побелкой, выбежал на кухню к матери, та растапливала печь.
− Мама, валенок нету, − шмыгнул носом Федик.
− Да кому они нужны-то? – не отрываясь от печи, ответила мать. − Поди Оля или Виталька пошутили. В клеть сходи, там глянь.
Федик, как был босой, так и кинулся в чулан, звонко шлепая пятками по холодному полу. В сенях запрыгнул на табуретку, крутанул черный выключатель, зажигая свет. В чулане было холодно, но мальчишка этого не чувствовал. Быстро оглядевшись, начал заглядывать в ведра, корзины – нигде валенок не было. Хлопнула дверь, зашла мать.
− Ну-ка, марш отсюда! Босой! Носки на печи возьми. Соплей мне твоих еще не хватало!
Федик дернулся выбежать, но остановился в дверях и жалобно посмотрел на мать:
− Их нигде нету-у-у!
Он кинулся из чулана в избу, залез на печь и, зарывшись с головой под старые фуфайки, горько и безутешно в голос заревел.
Через пару минут мать прошла на кухню. По тому, что она не кинулась успокаивать Федика, мальчик понял, что произошло что-то серьезное, взрослое. Лежа на начавшей прогреваться печи, не заметил, как уснул. Проснулся, как хлопнула дверь и стали слышны громкие голоса брата и сестры. Мать даже не повернулась к вбежавшим детям. Так и сидела, уставившись в темное заснеженное окно, лишь слезы медленно стекали по щекам на старый наброшенный на плечи платок.
− Мама, − жалобно проговорила дочь и, подсев к ногам, прижалась, девчоночьим сердцем ощущая ее боль, − папа, что ли, приходил?
Мать покачала головой, но будто очнувшись, спохватилась:
− Ну, чего села-то, Оля? Давайте с Виталькой собирайте на стол, сейчас вечерять будем.
Подумала чуток, встала и громко, чтоб и самой встряхнуться, нараспев позвала:
− Федик, ну ты чего там, заснул часом, что ль? Спускайся, последыш, кушать будем.
Ужинали тут же, на кухне. Посредине стола чугунок с вареной картошкой, молоко в крынке, накрытой белой тряпицей, и по-плотницки, крупно порезанный черный хлеб.
Немного оживились, когда скрипнула калитка и хлопнула дверь в сенях. Кто-то зашел, потоптался у входа, откашлялся. За столом так и обмерли все. Отец! Как же не узнать его шагов и голоса!
− Ну чего ж гость-то в дом не заходит? Не здоровается, молчит? – утирая рот ладонью, встала из-за стола мать. – Иль язык проглотил?
Отец сидел на пороге перед дверью и молчал. Постепенно избу стал наполнять тяжелый запах сивухи и давно не мытого тела. Федик хотел побежать к отцу, обрадовался, но, сделав шаг, вдохнул аромат запоя, остановился. Его сияющее от радости лицо недовольно скривилось, и он, издав протяжное: «Фу-у», отступил назад.
− Сынок, − отец поднял на Федика мутные, в красных прожилках глаза, − сынок, я кругом виноват. А перед тобою больше всех.
Он помолчал, видимо набираясь храбрости, наконец посмотрел прямо на Федика:
− Ты прости меня, беспутого. Я ведь пропил твои валеночки, − тут его набрякшие веки дрогнули, и отец склонил голову. По тому, как содрогались плечи, было понятно, что он плачет.
Молчание нарушил Федик. Он подбежал к отцу и присел перед ним на корточки:
− Ты ведь пошутил, тятя? Да?
Отец молчал и плакал, не в силах поднять взгляд на своего любимца.
− Ну, скажи, что ты пошутил! Пойдем, быстрее, заберем их!
− Нет, сын, не пойдем за ними. Их уже нет в деревне. Я тебе новые опосля куплю.
Отец встал, окинул мутным взглядом семейство и, ничего не говоря, вышел из избы. Куда пошел – непонятно.
Федик стоял посреди избы, не веря в то, что услышал. Горе его было настолько велико, что он, не помня себя, бросился вон. Выбежал из избы на улицу. Босой, лишь в старых портках и кофте, не чувствуя обжигающего ноги снега, Федик выскочил подальше от калитки на улицу. В сумерках, уже вдали, в отсветах света из изб, он увидал сгорбленную фигуру отца и кинулся что есть мочи.
− Тятя, тятя! – закричал Федик, но встречный порыв ветра отнес его слова в другую сторону.
Он вздохнул и с новой силой припустил следом. Слезы душили, разрывали детскую грудь, обида на весь взрослый мир захлестнула маленькое сердечко, которое в бешеном ритме разгонялось все сильнее и сильнее.
− Тятя-а-а! – не унимался Федик. Отец не услышал, скорее почувствовав, остановился и, пошатываясь, обернулся. Всматриваясь, не мог понять, кто бежит, а увидев, упал на колени перед Федиком. Тот с разбегу бросился в отцовы объятья, плача и стуча кулаками в пьяную грудь.
− Господи, сын! Да ты ж босой!
Мотнув головой, собравшись с силами, он рывком растянул на себе старый, пропахший перегаром и вонючим потом свитер, засовывая к голому телу сына, ухватил его ноги руками, повернулся и побежал к дому. Упал, но, падая, из последних сил повернулся и удар принял на себя. Поднялся, толкнул калитку, дверь и, тяжело перебирая ногами по ступенькам в сенях, поднялся в дом. Потянул дверь на себя и ввалился в избу. Мать, собиравшаяся на поиски младшего, увидав их, охнула и схватилась за сердце.
− Воду ставь, Лида! – крикнул сипящим, с прибулькиванием от бега голосом отец. – Пацан ноги поморозил! Виталька, бегом в баню, затопи ее!
Всю ночь в бане семейство пыталось отогреть ножки Федику. Под утро, без сил уснули дети. Федика перенесли на печь, укутали.
Утром, чуть свет, сомлевшего Федика, замотанного в два одеяла, повезли в сельскую амбулаторию.
В селе фельдшер, едва взглянув на покрасневшие, начавшие отекать стопы мальчика, сразу же обескуражил:
− Надо в район! Плохо все, Лида.
Из города не стали вызывать санитарную перевозку, для этого быстро дали уазик из сельской администрации. Трясло нещадно, у
Федика поднялся жар, и он начинал забываться.
В районной больнице уже ждали, фельдшер позвонил. Федика сразу же положили в реанимацию. Прошло несколько дней борьбы за детские ноги, но к лучшему ситуация не поворачивалась. Настало утро, когда состоялся тяжелый разговор.
− Понимаете, Лидия, − тяжело, будто заколачивая гвозди, начал врач, − началось общее заражение, и если не сделать операцию сейчас, то мальчик погибнет через несколько дней. Как бы это страшно ни звучало, но вам надо решиться.
Лида сидела рядом с Федиком и, гладя его маленькую ручку с трубкой внутривенной системы, молча плакала.
…Через день приехал отец. Зашел в палату, робко поздоровался со всеми и сразу прошел к Федиковой кровати.
− Здравствуй, сыночек, − улыбаясь, наклонился к Федику.
− Здравствуй, тятя, − улыбнулся в ответ мальчик.
− Гляди, что я тебе принес, − с этими словами отец, распахнув белую накидку, положил на больничную простыню объемистый газетный сверток.
− Чего там, тятя? – Федик потянулся к свертку.
Сверток зашуршал, развернулся, и Федик увидел свои валеночки. Те самые, белые, маленькие, что по его ноге! Даже с сохранившимся заломом на одном.
Он потянулся к ним, взял один, поднес к лицу и даже понюхал.
− Тятя, − вдруг тихо, как-то по-взрослому ответил Федик, − не нужны мне валеночки.
− Да как же, сын? Нашел я их! Вернул вот.
Федик молча, не смотря на отца, свободной ручкой откинул одеяло в сторону. На простыне, как посредине снежной пустыни, лежали культи маленьких ножек. Как раз по уровень валеночек.
Отец грохнулся на колени и, не скрывая слез, градом брызнувших из глаз, начал исступленно целовать ножки Федика, лишь бессвязно шепча:
− Прости. Прости. Прости…
Горестный крик потряс стены больницы. Вздрогнули все, кто слышал его.
…На улице по-весеннему пела синичка. А первая, пока еще январская капель непривычно барабанила, словно торопя окончание этой снежной зимы…
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике
