АВТОР: АНДРЕЙ ПИГАЛИН
Апрель не радовал теплом до самого окончания. Земля на первые майские не просохла и липла к сапогам. В Первомай бабка Шура все же съездила в сад: потопталась, побродила по оттаявшим тропинкам между голыми старыми грядками, сгребла граблями попадавшие за зиму сучья с яблонь. Было пасмурно, неприветливо. Вроде, и птицы поют, но радости от приезда в сад не было. Шура повздыхала, оглянулась в поисках хоть какого присутствия соседей. Никого не было. Бабка поняла, что лучшее, что может сделать, – это уехать домой. Дошла до сарайки, заперла грабли, постояла, сходила на скважину за водой, наполнила лейку и оставила ее в теплице. Недавно посаженная редиска и зелень полностью еще не взошли. Бабка чуток полила свои посадки и с сожалением того, что другой работы нет, прикрыла теплицу. Шура чуток постояла, прислушиваясь и, перекрестив дом, пошла на автобус.Первые майские пролетели незаметно. Зато на вторые, как по заказу, выглянуло солнышко, сразу прогрело воздух до очень комфортной температуры, на деревьях и кустах распустились первые листочки нежной салатного цвета зелени. Дополнительного приглашения на огород давать бабе Шуре было не надо. Едва поняв, что сегодняшний день будет самым желанным для садовых работ, она, наскоро собрав снедок с едой, захватив бутылку питьевой воды, бросилась на остановку.
А в саду было хорошо! Утреннее солнце ласково гладило по старой, морщинистой щеке, а ветерок озорно, по-мальчишески пытался играть выбивающимися из-под старого стираного платка седыми прядями. По пути на свой участок Шура с удовлетворением подмечала недоделки, оставленные соседями с осени: непрореженный малинник, кучи неубранного мусора, старые, ставшие больными ветви яблонь и вишен. Сейчас, в пору цветения, их уже не тронешь. Уж у нее-то на участке было все прибрано, спилено и убрано!
Участок бабы Шуры был если не образцом, то близок к этому. Перфекционистка по натуре, она с любовью, иногда граничащей с фанатизмом, копками-прополками грядок доводила деда до белого каленья. Дед сад тоже любил всей душой, но по-своему, по-мужицки. Подлатать ли крышу сарая, заменить ли доску на заборе или прокопать канаву – ему напоминать было не надо. Оба любили землю и были рады труду на земле. Оба они, люди городские, к земле стали прикипать после пятидесяти. Порой оба взрывались, расходясь во мнениях на какую-то мелочь: каждый из них в такие моменты терпеть не мог друг друга. Но спустя пару часов успокаивались: в целом сад объединял их, примирял и сближал.
Шло время, бабка и дед, как водится, старели, и гипертония стала спутником каждого из них. Теперь, помимо сада-огорода, их еще и объединял набор одних и тех же таблеток.
Баба Шура была в приподнятом настроении. Еще бы: сегодня она плотно займется парником и высадит огуречную рассаду, благо в теплице, которую в прошлом году им подарила дочь, редиска, укроп и петрушка были посеяны в апреле, места для всего хватало. Небольшая поликарбонатная тепличка, установленная позапрошлой весной, для стариков была чудом чудным – не то что давешние, полиэтиленовые монстры. Дед собирался приехать с рассадой позже. День Победы для участника «войны после войны» считался святым: в январе 1953-го его в составе группы, включающей пару полков зенитной артиллерии и зенитно-прожекторного полка, где он служил прожектористом, привезли в Северную Корею. Долгое время официально дед не был приравнен к ветеранам войны. Однако все было исправлено в 1995 году. С тех пор старый вояка День Победы отмечал как полноправный и очень даже заслуженный ветеран. По состоянию здоровья дед уже не мог выпивать много, однако пару заходов «по пятьдесят» еще выдерживал.
Шура открыла теплицу: теплый прелый запах земли шибанул в нос. Взяв лейку с водой, прошла из конца в конец, она нагибалась к каждому хрупкому росточку-хвостику зелени и, поливая, ласково, по-матерински что-то говорила. Вдруг словно кто-то сторонний, как будто поджидавший удобного случая, накинулся на нее сзади и сжал голову. Шура испугалась, закричала. Было ощущение, что виски и затылок попали в железные клещи, которые кто-то большой и сильный начал сдавливать. Сроду таких страстей бабка не испытывала, страх буквально парализовал горло. Боль железным обручем сдавила голову и не отпускала. Шура, как подбитый самолет, завалилась головой вперед и уткнулась в землю. Ее вырвало. Слабо шевеля левой рукой – правая перестала слушаться – попыталась подняться. Сил не было. Грузное старое тело кулем лежало на теплой оживающей от длительной зимней спячки земле.
Бабка изо всех сил цеплялась за жизнь: ей таки удалось повернуться чуть на бок. Здоровой рукой она притянула к себе лейку и попыталась полить на лицо. Полить тоже не получалось: усилий левой руки на наклон почти полной лейки не хватало. Дышать было тяжело, в носу стоял стойкий кислый запах рвоты. С утра Шура ничего не ела, в сад помчалась, едва выпив стакан чаю. В глазах двоилось. После рвоты головная боль немного отпустила. Шура снова попробовала закричать, но изо рта вырвались лишь мычащие звуки, и вязкая кислая слюна надувалась пузырем в уголке перекошенного рта. Теряя сознание, баба Шура, уцепившись слабеющей рукой, потянула за край лейки. Теплая стоялая вода потоком полилась на лицо и шею, смывая с лица налипшую землю и остатки рвотных масс. Сначала было легко, однако через секунду вода быстро стала затекать в открытый рот Шуры. Сперва получилось отплюнуть, но следом, делая спасительный вдох, баба Шура стала захлебываться льющейся потоком водой. Раз, два, и вокруг все вдруг закружилось, горло сдавило, но подступивший липкий страх смерти не успел одолеть ее. Баба Шура всхлипнув, потеряла сознание, так и не поняв, что умирает…
Дед, спокойно отгулявший заслуженный праздник, не торопясь пришел домой. Шуры дома не было. Понять, где боевая подруга, было несложно. Местом, которое притягивало к себе с весны до поздней осени, был их сад. Дед немного, пока собирался, посмотрел телевизор. Подумал маленько, взял с собой старую, выпуклую, на поллитра, алюминиевую армейскую фляжку с остатками водки. В старую холщовую сумку дед положил пару свежих огурцов, помидорку и полбуханки хлеба. Постоял, подумал. Понимая, что Шура захочет горячего чаю, поставил греться чайник. Пока тот закипал, достал термос, ополоснул, приготовил пару пакетов чая. Заварил прямо в термосе, бросил ложечку меда, помешал и плотно закрыл. Встал, надел старый, для сада, пиджак и хлопнул себя по карманам, проверяя, на месте ли лекарства. В обоих боковых карманах привычно зашелестело. В прихожей стояла приготовленная для высадки огуречная рассада в двух пакетах, посредине перехваченных скотчем.
Дед взял кошелек, мобильный телефон и со спокойной душой пошел на остановку.
К участку он подходил не спеша. Шуры на участке было не видать. Звонко и переливчато пели птицы, лелея отвыкший за зиму слух. С соседних участков доносились редкие негромкие голоса соседей-садоводов, где-то пело радио. Солнышко, пронзительно голубое небо, приподнятое торжественным днем настроение – вот это настоящий майский праздник! Хотелось крикнуть: «Эх, хорошо-то как, Шурочка!».
Дед не спеша отпер калитку, оглядел ее, критически оценив облезлость за зиму, лишь потом по-хозяйски вошел на участок. Бабки в доме не было. Не торопясь, оставил на крыльце рассаду, прошел, в кухоньке выложил продукты, выставил термос и аккуратно достал фляжку. Встряхнув, ощутил, как приятная тяжесть во фляжке бултыхнула. Довольно крякнув, отложил. Не спеша сменил штаны, переобулся и вышел на крылечко. Шуры не было слышно. С крылечка подхватив рассаду, дед дошел к теплице. На подходе уже стал беспокоиться, а увидав через открытую дверь бабкины ноги, выронил рассаду и хотел закричать.
Но дыхание сперло прямо на вдохе, сердце заколотилось. Потом вдруг, словно запнувшись о что-то невидимое, остановилось. Дед упал, не успев выставить вперед руки, ударился. Остановившееся сердце от удара снова забилось, сначала слабо, затем посмелее. Прошло какое-то время, и вдруг дедова грудь поднялась, дед непроизвольно сделал вдох, спустя еще время – другой. Глаза почти не видели: все плыло, раскачиваясь как в каком-то мареве. Он так и лежал рядом с бабкой, не в силах подняться, еле дышал, понимая, в отличие от умершей Шуры, что без помощи часы его сочтены…
Около месяца в садах обсуждали обе смерти стариков. Однако шло время, и первые ощущения от случившейся трагедии стали сглаживаться. Сколько их было, сколько еще будет – кто ж знает. А сад? Ну, что сад? Он оказался никому не нужным и вскоре был выставлен на продажу.
- Другие рассказы Андрея Пигалина читайте в специальной рубрике
